– Mнe было все равно, что обо мне подумают. Действовал не я, но нечто более сильное, чем я, внутри меня. Я решил отправиться в маленький греческий отель; я посмотрел кругом и почувствовал, что я знаю, где найти его. И представьте: я прямо пришел в отель и сразу узнал его, когда подошел к нему.
– Были вы раньше в Александрии?
– Нет. Я никогда не выезжал из Англии всю мою жизнь. Он скоро устроился там на государственной службе, да так и остался на этом месте.
– Вы никогда не сожалели об этом?
– Никогда, ни на одну минуту. Я зарабатываю достаточно, чтобы жить, и я доволен. Я хочу только одного: чтобы всё оставалось так, как сейчас, пока я не умру. У меня чудесная жизнь.
Я покинул Александрию на следующий день и не вспоминал об Абрагаме очень долго, вплоть до моей встречи с другим старым коллегой – Алеком Кармайкелем, приехавшим на короткий отпуск в Англию с фронта. Я встретил его на улице и поздравил с титулом сэра, пожалованным ему за его выдающиеся заслуги во время войны. Мы условились провести вечер вместе в память прошлого, и я согласился пообедать с ним, причем он предложил не приглашать больше никого, чтобы мы могли поболтать без помехи. У него был чудесный дом на улице «Королевы Анны», и, будучи человеком со вкусом, он прекрасно омеблировал его. На стенах его столовой я увидел очаровательного Балотто и две картины Зоффаниса, которые возбудили у меня зависть. Когда его жена, высокая красивая женщина, изящно одетая, оставила нас вдвоем, я, смеясь, указал ему на перемену в условиях его жизни с тех пор, как мы оба были студентами-медиками. Мы считали тогда недозволительной роскошью обед и дешевом грязном итальянском ресторанчике. Теперь Алек Кармайкель занимал штатные места в нескольких госпиталях и зарабатывал, наверно, около десяти тысяч фунтов стерлингов в год и его пожалование в сэры было лишь первой наградой, за которой должны были последовать другие.
– Да, я хорошо устроился, – сказал он задумчиво, но страшно, что всем этим я обязан просто счастливому случаю.
– Каким образом?
– А помните вы Абрагама? Вот человек, которого, казалось, ожидало большое будущее. Когда мы были студентами, он всегда шел впереди меня. Получал все награды и стипендии, которые я желал получить. Я всегда был при нем второй скрипкой. Если бы он продержался до конца, он теперь занимал бы то положение, какое занимаю я. У него был настоящий талант хирурга. Никто не мог состязаться с ним. Когда он получил назначение в госпиталь св. Фомы, я не имел никаких шансов на штатное место и, наверно, сделался бы простым практикующим врачом. А вы знаете, как трудно такому врачу выбиться на дорогу. Но Абрагам вдруг подал в отставку, и я был назначен на его место. Вот это и было моим счастьем.
– Да, это верно.
– Это была настоящая удача. У Абрагама, я полагаю, есть какой-то пунктик, что-то ненормальное. Он совсем опустился, бедняга. Зарабатывает гроши. Он в Александрии санитарным врачом или чем-то в этом роде. Мне рассказывали, что он живет с безобразной старой гречанкой и у него с полдюжины золотушных ребят. Дело в том, думаю я, что недостаточно еще иметь ум и способности. Характер – вот что важно. У Абрагама не было характера.
Характер! Я подумал, что нужна большая доза характера и силы воли, чтобы отказаться от карьеры после получасового размышления и только потому, что вы увидели на другом пути жизни более смысла и значения. И еще больше нужно характера, чтобы никогда не пожалеть о шаге, сделанном так внезапно. Но я ничего то сказал, и Алек Кармайкель продолжал задумчиво:
– Конечно, с моей стороны было бы лицемерием делать вид, что я сожалею о поступке Абрагама. Мне это принесло большую пользу. – Он с наслаждением попыхивал дорогой сигарой. – Но, если бы я не был заинтересован лично, я очень сожалел бы о такой бесплодной трате таланта. Сплошное безобразие, что человек так исковеркал свою жизнь. Я задумался, действительно ли Абрагам исковеркал свою жизнь? Делать, что хочешь; жить в условиях, которые нравятся, не чувствовать никакого разлада с самим собой – значит ли это исковеркать жизнь? И действительно ли это успех в жизни – быть знаменитым хирургом с заработком в десять тысяч фунтов в год и с красивой женой? Очевидно, это зависит от того, чего вы ищете в жизни, и от требований, которые вы предъявляете к обществу и к самому себе. Но я снова придержал свой язык: кто я такой, чтобы спорить с «сэром»?
Когда я рассказал эту историю Тиарэ, она похвалила мою осторожность, и мы работали молча в течение нескольких минут: мы шелушили горох. Затем глаза Тиарэ, всегда внимательно следившие за работой в кухне, заметили какое-то упущение у повара-китайца, и она яростно набросилась на него. Целый поток упреков. Китаец защищался не менее горячо: началась от чаянная перебранка. Они говорили на туземном языке, на котором я знал не больше десятка слов. Крики были ужасны: можно было подумать, что близок конец мира. Но весьма скоро настало примирение, и Тиарэ протянула повару папиросу. Они оба спокойно закурили.