Следующие три года были, – я думаю, – самыми счастливыми в жизни Стриклэнда. Дом Аты находился в восьми километрах от большой дороги, шедшей вокруг всего острова, и, чтобы до него добраться, нужно было идти по извивающейся тропинке в тени роскошных тропических деревьев. Это было простое бунгало из некрашеного дерева. Состояло оно из двух комнат, и рядом с домом был еще небольшой сарай, служивший кухней. Мебели не было никакой, кроме матрацев, заменявших постели, и качалки, стоявшей на веранде. Бананы с их растрепанными, изорванными листьями, точно растерзанные одежды императрицы в изгнании, росли около самого дома. За бананами стояло дерево, приносившее груши аллигатор, а кругом-кокосовые пальмы, главный доход этого края. Отец Аты везде на границах участка посадил кротоны, и они буйно разрослись, яркие, веселые, сверкающие. Перед самым входом в дом стояло манговое дерево, а на краю расчищенной перед домом площадки два тамаринда, сросшиеся вместе, соперничали яркостью своих огненных цветов о золотом кокосовых орехов. Стриклэнд жил здесь, редко появляясь в Папити; все нужное для жизни ему давал его участок. Вблизи протекала небольшая речка, в которой он купался, и иногда туда заходили стаи морских рыб. Тогда туземцы сбегались с острогами и, издавая шумные крики, пронзали остриями острог огромных испуганных рыб, спешивших назад к морю. Иногда Стриклэнд ходил к морю и возвращался оттуда с корзинкой небольших разноцветных рыб, которые Ата поджаривала на кокосовом масле или варила с омаром. Иногда она приготовляла вкусные блюда из громадных земляных крабов, которые здесь часто попадаются вам под ноги. В горах росли дикие апельсиновые деревья, и часто Ата отправлялась туда с двумя или тремя женщинами из соседнего селения, возвращаясь с тяжелым грузом свежих, сладких, чудесных плодов. Когда созревали кокосовые орехи, на участок приходили двоюродные и троюродные братья Аты (у нее, как у всех туземцев, было множество родственников), они взбирались на деревья и сбрасывали спелые орехи. Твердую скорлупу разбивали и клали орехи на солнце для сушки. Затем вырезали оттуда кокосовую массу («копра»), укладывали в мешки, а женщины несли их к торговцу в селенье около лагуны, получая в обмен рис, мыло, консервированное мясо и немного денег. Иногда в соседнем селенье устраивался пир, и закалывалась свинья. Тогда все собирались вместе, ели до тошноты, танцевали и пели священные гимны. Но дом Аты стоял далеко от селения, а таитяне ленивы. Они любят путешествовать, любят сплетничать, но не любят ходить пешком, и по целым неделям Стриклэнд и Ата жили одни. Он писал картины, читал, а вечером, когда становилось темно, они сидели вместе на веранде, курили и смотрели на звезды. Затем у Аты родился ребенок, и старуха, которая пришла помочь ей во время ее мучений, осталась жить у них в доме. Затем явилась внучка этой старухи, затем какой-то юноша – никто хорошенько не знал, откуда он и чей родственник – и тоже поселился здесь весело и беззаботно. И все они зажили вместе.
– А вот и капитан Брюно, – сказала мне однажды Тиарэ, когда я выпытал у нее уже все, что она могла рассказать мне о Стриклэнде. – Он хорошо знал Стриклэнда, бывал у него в доме.
Я увидел перед собой немолодого француза с большой черной бородой с проседью, загорелым лицом и большими блестящими глазами. На нем был очень чистый белый полотняный костюм.
Я обратил на него внимание еще раньше, во время завтрака, а Лин – китаец-бой сказал мне, что этот гость только что прибыл из Паумотиуса на пароходе. Тиарэ познакомила его со мной, и он вручил мне большую визитную карточку, на которой было напечатано: «Ренэ Брюно», а внизу: «капитан дальнего плавания». Мы сидели на маленькой веранде около кухни, и Тиарэ кроила платье для одной из своих девиц, служивших в отеле. Капитан сел с нами.