– Да, я хорошо знал Стриклэнда, – сказал он. – Я любитель играть в шахматы, и он тоже всегда был рад сыграть. Я приезжал на Таити по делам два или три раза в год, и, когда он бывал в Папити, он приходил сюда, и мы играли с ним. Когда он женился, – капитан Брюно улыбнулся и пожал плечами, – enfin, когда он поселился с девушкой, которую ему подсунула Тиарэ, оп пригласил меня посетить его дом. Я был так – же одним из гостей на свадебном пиру. – Капитан посмотрел на Тиарэ, и оба они засмеялись. – Стриклэнд после этого редко бывал в Папити, но приблизительно через год мне пришлось попасть, не помню по какому делу, в ту часть острова, где жил Стриклэнд, и, когда я закончил свое дело, я сказал себе: «Voyons, почему бы мне не повидать бедного Стриклэнда?» Я спросил одного-двух туземцев, не знают ли они о нем, и узнал, что он живет не больше как в пяти километрах от того места, где я был. Я отправился к нему. Никогда не забуду того впечатления, которое произвело на меня это посещение. Я живу на атоле, низком коралловом острове – это полоса земли, окружающая лагуну; красота этого острова – это красота моря и неба, меняющихся тонов лагуны и стройных кокосовых пальм; но место, где жил Стриклэнд, было красиво красотой райского сада. Ах, если бы я только мог описать вам очарование этого местечка, этого уголка, спрятавшегося от всего мира, с голубым небом над головой и пышными деревьями со спелыми обильными плодами. Это был роскошный мир красок. И всюду разлита благоуханная прохлада. Словами нельзя описать этот рай. Вот здесь и жил художник, не думавший о мире и забытый миром. Возможно, что на европейский взгляд, здесь все показалось бы очень диким. Дом был полуразрушен и не особенно чист. Когда я подошел к дому, я увидел трех или четырех туземцев, лежавших на веранде. Вы знаете, туземцы не любят одиночества. Один молодой человек лежал, вытянувшись во весь рост и курил папиросу; на нем не было ничего, кроме парео[22].
Девушка лет пятнадцати сплетала листья пандануса, чтобы сделать из них шляпу. Рядом сидела на корточках старуха и курила трубку. Наконец, я увидел Ату. Она кормила новорожденного ребенка. Другой ребенок, совершенно голый, играл у ее ног. Когда она меня увидела, она позвала Стриклэнда, и он подошел к двери. На нем тоже ничего не было, кроме парео. Он представлял собой необычайную фигуру со своей рыжей бородой, спутанными волосами и широкой волосатой грудью. Его ноги были в мозолях и царапинах, и я понял, что он всегда ходил босиком. Он превратился в настоящего туземца. По-видимому, он был рад меня видеть и приказал Ате зарезать к обеду цыпленка. Он повел меня в дом, чтобы показать картину, над которой он работал, когда я пришел. В одном углу стояла кровать, а посреди мольберт с холстом. Из сожаления к нему я купил у него две картины за небольшую сумму и послал несколько других друзьям во Францию. И хотя я купил картины только из сострадания, они стали мне нравиться, после того, как я сжился с ними. Действительно, я нашел в них странную красоту. Все считали меня сумасшедшим, но теперь оказалось, что я был прав. Я был первым поклонником его на островах.
Он с хитрой улыбкой взглянул на Тиарэ, которая возобновила свои жалобы и снова рассказала, как она не обратила внимания на картины, а купила американскую печку за двадцать семь франков.
– Картины все еще у вас? – спросил я капитана.
– Да, я держу их, пока моя дочь не достигнет совершеннолетия. Тогда я продам их. Они составят ее приданое.
Затем капитан продолжал рассказ о своем визите к Стриклэнду.