– Я никогда не забуду вечера, который я провел с ним. Я намеревался пробыть у него не более часа, но он настоял, чтобы я переночевал у него. Я колебался, потому что, признаюсь, мне не очень нравился вид матрацев, на которых он предложил мне спать. Но в конце концов я согласился. Когда я строил свой дом в Паумотусе, я спал несколько недель на худшей постели, чем эта, под дикими деревьями, а что касается насекомых, то моя жесткая кожа не боится их злобы. Мы пошли купаться в ручей, пока Ата приготовляла нам обед; после обеда мы сидели на веранде, курили и разговаривали. У молодого человека было концертино, и он играл песенки, бывшие в моде лет десять тому назад в мюзик-холлах. Странно звучали они среди тропической ночи за тысячу миль от цивилизации. Я спросил Стриклэнда, не раздражает ли его эта жизнь вместе со всеми этими разнообразными пришельцами в его доме. – Нет, ответил он. Ему удобно иметь модели под рукой. Скоро туземцы, громко зевнув, ушли спать, и мы со Стриклэндом остались одни. Не могу описать вам напряженного молчания ночи. На моем острове в Паумотусе никогда не бывало такой полной тишины по ночам, какал была здесь. Там слышится шорох мириад жизней на берегу, всех этих маленьких чешуйчатых существ, непрерывно ползающих вокруг; там громко скребут песок земляные крабы; по временам на лагуне слышен всплеск рыбы или громкое поспешное плескание коричневой акулы, когда она обращает в беспорядочное бегство всех других рыб, спасающих свою жизнь. И над всем этим вечный глухой шум прибоя о рифы. Здесь же ничто не нарушало тишины, и воздух, насыщенный ароматом белых ночных цветов, был неподвижен. Ночь была так прекрасна, что душа ваша, казалось, с трудом выносила плен тела. Вы чувствовали, что она была готова подняться и улететь в неземные сферы и сама смерть принимала вид дорогого, любимого друга.
Тиарэ вздохнула.
– Ах, если бы мне было пятнадцать лет!
Она вдруг увидела кошку, крадущуюся к тарелке креветок на кухонном столе, и ловким жестом швырнула книгой в ее стремительно убегающий хвост, сопровождая свой жест потоком ругательств.
Я спросил его, счастлив ли он с Атой? – «Она оставляет меня в покое, – сказал Стриклэнд. Она готовит мне обед и смотрит за своими детьми. Она делает то, что я ей говорю. Дает мне то, что я требую от женщины. – «И вы никогда не жалеете о Европе? Не испытываете иногда тоски по блеску улиц Парижа или Лондона, по обществу ваших старых друзей, ваших соотечественников, по театрам, газетам, по шуму омнибусов на булыжной мостовой?». Он долгое время молчал; а затем сказал: «Я останусь здесь, пока не умру». – Ho вам не скучно? Вы не чувствуете себя одиноким?». Он засмеялся. Мon pauvre ami[23], – сказал он, – вы, очевидно, не знаете, что значит быть художником.
Капитан Брюно повернулся ко мне с мягкой улыбкой в его темных добрых глазах появилось странное выражение.
– Стриклэнд был неправ, сказав это обо мне; я знаю, что такое мечты. У меня были тоже свои видения. По-своему, я тоже был художником.
Мы замолчали на минуту. Тиарэ выловила в своем вместительном кармане горсть папирос. Она дала каждому из нас по папиросе, и мы все трое закурили. Наконец, она сказала:
– Так как се monsieur интересуется Стриклэндом, почему бы вам не повести его к доктору Кутра? Доктор мог бы рассказать кое-что о болезни и смерти Стриклэнда.
– Volontiers[24], – сказал капитан, взглянув на меня.
Я поблагодарил его.
Он вынул часы. Сейчас уже шесть часов. Мы можем застать его дома, если пойдем к нему теперь же. Я немедленно встал, и мы пошли по дороге, которая вела к дому доктора. Он жил за городом, но так как «Отель де ла Флер» находился на окраине, то мы очень скоро оказались далеко от города. Широкая дорога шла под тенью перечных деревьев, и по обеим сторонам ее тянулись плантации какао и ванили. Разбойники-птицы чирикали среди листьев пальм. Мы пришли к каменному мосту через мелководную реку и остановились на несколько минут посмотреть на купающихся мальчиков-туземцев. Они гонялись друг за другом с пронзительным криком и смехом, и их коричневые мокрые тела блестели на солнце.