Пока мы шли, я думал об одном обстоятельстве, которое после всего, что я слышал в последние дни о Стриклэнде, приковало мое внимание. Здесь, на этом далеком острове, он, видимо, вызывал не осуждение или презрение, с каким смотрели на него на родине, а скорее сожаление. Его причуды принимались снисходительно. Для здешних жителей – и туземцев, и европейцев – он был странным существом. Но они привыкли здесь к странным существам и извиняли его странности: мир был полон странными существами, делающими странные вещи; и, быть может, они знали, что человек не то, чем он хочет быть, но чем он принужден быть. в Англии и Франции Стриклэнд был словно квадратная втулка в круглом отверстии, но здесь отверстия были всякой формы, и никакая втулка не могла оказаться совершенно неподходящей. Я не думаю, чтобы Стриклэнд был здесь мягче, менее эгоистичен или менее груб, но условия здесь были для него более благоприятны. Если бы он прожил свою жизнь среди здешней обстановки, он считался бы нисколько не хуже других. Здесь он получал то, чего никогда не ожидал и не желал у себя на родине, – симпатию и сочувствие. Я попытался объяснить капитану Брюно, почему все это наполняло меня удивлением. Он выслушал меня и молчал несколько минут.
– Во всяком случае нисколько не странно, что я питал к нему симпатию, – сказал он наконец, – мы оба, хотя и сами, может быть, не сознавали этого, стремились к одному и тому же.
– Какое же может быть общее стремление у людей, столь отличающихся друг от друга, как вы и Стриклэнд? – спросил я улыбаясь.
– Красота.
– Широкое понятие, – пробормотал я.
– Вы знаете, как люди под влиянием любви становятся слепы и глухи ко всему остальному? Они так же мало являются господами самих себя, как рабы, прикованные к скамьям на галерах. Страсть, державшая в своей власти Стриклэнда, была не менее тираническая, чем любовь.
– Как странно, что вы это говорите! – ответил я. – Давно уже у меня было убеждение, что Стриклэнд одержим бесом.
– И страсть, которой был одержим Стриклэнд, была страсть творить красоту. Это не давало ему покоя. Это гнало его с места на место. Он был вечный странник, терзаемый божественной ностальгией, и сидевший в нем демон не знал покоя. Есть люди, стремление которых к правде так велико, что ради ее достижения они готовы расшатать основы мира. К таким принадлежал Стриклэнд, только у него место правды занимала красота. Я могу чувствовать к нему только глубокое сострадание.
– Это тоже странно. Один человек, которого он глубоко оскорбил, сказал мне, что питает жалость к Стриклэнду. – Я несколько мгновений молчал. – Меня очень удивляет, что вы нашли объяснение характера, который всегда казался мне необъяснимым. Как вам удалось это?
Капитан повернулся ко мне с улыбкой.
– Разве я не сказал вам, что я тоже в своем роде художник? Я чувствовал в себе то же желание, которое воодушевляло его. Но если он выражал себя посредством живописи, то для меня средством была сама жизнь.
Затем капитан Брюно рассказал мне историю, которую я должен повторить, потому что она, хотя и в силу контраста, прибавляет нечто к моему впечатлению от Стриклэнда. Впрочем, она имеет, по моему мнению, и свою собственную прелесть.
Капитан Брюно был бретонец родом и служил во французском флоте. Женившись, он оставил службу и поселился в своем маленьком имении около Кэмпэ, где собирался мирно прожить всю жизнь. Но банкротство его нотариуса, который вел его денежные дела, внезапно лишило его всего его имущества, и он остался почти нищим. Ни он, ни его жена не пожелали жить бедняками там, где они раньше занимали известное положение. Во время своих плаваний капитан бывал и в южных морях, и решил теперь искать там свое счастье. Он провел несколько месяцев в Папити, чтобы составить определенный план и приобрести нужный опыт. Затем на деньги, взятые взаймы у своего друга во Франции, он купил в Паумутосе островок – это был атолл (узкая полоса земли, окружавшая глубокую лагуну), необитаемый и покрытый только кустарником и дикой гуавой. С женой, неустрашимой, мужественной женщиной, и несколькими туземцами он высадился там и принялся за постройку дома и очистку части острова от кустарника для плантации кокосовых деревьев. Это было двадцать лет назад, и теперь дикий островок превратился в сад.