– Что мама сегодня нездорова? И что мне не с руки оставлять ее одну и ехать на концерт?
– Слово в слово. Они сожалеют, что вы не смогли приехать, но все входят в ваше положение. И шлют вам поклон с пожеланиями леди Вериндер скорейшего избавления от недуга.
– Вы думаете, Годфри, это не очень серьезно?
– Что вы! Я уверен, через пару дней она снова поправится.
– Я тоже так думаю. Сначала немного испугалась, но теперь тоже так думаю. Очень мило с вашей стороны поехать и извиниться за меня перед людьми, вам практически незнакомыми. Но почему вы не пошли с ними на концерт? Очень жаль, что вы сами не услышите музыку.
– Не говорите так, Рэчел! Если бы вы только знали, как я счастлив быть здесь, с вами!
Мистер Годфри сцепил пальцы и посмотрел на нее. Занятая поза заставила его повернуться в мою сторону. Никакими словами не выразить то отвращение, какое я почувствовала, заметив на его лице все то же умиление, очаровывавшее меня во время его страстных выступлений в защиту миллионов неимущих собратьев со сцены в Экстер-Холле!
– Старые привычки нелегко искоренить, Годфри. Однако постарайтесь избавиться от привычки льстить – сделайте одолжение.
– Я в жизни никогда вам не льстил, Рэчел. Разделенная любовь подчас может прибегать к языку лести, тут я согласен. Но безответная любовь, дорогая моя, всегда говорит языком правды.
На словах «безответная любовь» он придвинул стул ближе и взял ее за руку. Наступило минутное молчание. Способный привести в трепет кого угодно, он, несомненно, и ее привел в трепет. До меня начал доходить смысл слов, вырвавшихся у него, когда он был в гостиной один: «Сегодня же и сделаю». Увы! Даже самая чопорная скромница догадалась бы теперь, к чему он клонит.
– Вы забыли наш уговор в деревне, Годфри? Мы договорились оставаться кузеном и кузиной, не переступая черту.
– Я нарушаю этот уговор всякий раз, когда вижу вас, Рэчел.
– Значит, не надо меня видеть.
– Что толку! Я нарушаю уговор всякий раз, когда лишь подумаю о вас. О, Рэчел! Как вы были добры, сказав намедни, что как никогда высоко меня цените! Не безумец ли я, коль питаю на основании этих слов большие надежды? Не безумец ли я, раз мечтаю о том дне, когда ваше сердце смягчится? Не говорите, что это безумие! Не отнимайте у меня эту иллюзию, дорогая моя! Пусть хоть эта мечта радует и согревает меня, если уж нет ничего другого!
Голос его задрожал, мистер Годфри поднес к глазам носовой платок. Опять Экстер-Холл! Для полноты картины не хватало только публики, одобрительных криков и стакана воды.
Даже черствая душа Рэчел была тронута. Я заметила, что она немного подалась навстречу. В ее словах зазвучали нотки заинтересованности.
– Вы в самом деле уверены, Годфри, что я вам так нравлюсь?
– Еще бы! Вы ведь знаете, кем я был. Позвольте рассказать, кем я стал. Я потерял всякий интерес в жизни, кроме вас. Как произошла эта метаморфоза, я и сам не могу себе объяснить. Поверите ли? Благотворительность превратилась в постылую обузу, а при виде дамского кружка хочется бежать на край света!
Если в анналах вероотступничества и найдется что-либо подобное этому заявлению, то я о таком случае не читала ни в одной из моих книг. Я вспомнила «Перешивочное общество мам и малюток». Вспомнила «Воскресное общество опеки над любушками». Вспомнила другие кружки – слишком многочисленные, чтобы их все здесь перечислять, для кого этот человек служил незыблемым оплотом. Вспомнила едва сводящие концы с концами дамские комитеты, которые дышали воздухом деловой жизни, так сказать, через ноздри мистера Годфри, того самого, который только что обозвал наше доброе дело постылой обузой и заявил, что рад бежать от нашего общества на край света! Для укрепления стойкости духа моих подруг скажу, что даже моей выдержки едва хватило на то, чтобы в молчании проглотить праведный гнев. В свое оправдание, однако, должна заметить, что я не пропустила в разговоре ни единого слова. Первой заговорила Рэчел.
– Вы сделали откровенное признание. Возможно, если я сделаю свое, оно излечит вас от вашей несчастной привязанности ко мне?
Мистер Годфри опешил. Признаюсь, я тоже опешила. И он, и я подумали, что она сейчас выдаст тайну Лунного камня.
– Глядя на меня, – продолжала она, – могли бы вы подумать, что перед вами самая несчастная девушка на свете? Это правда, мистер Годфри. Что может быть несчастнее, чем утрата достоинства в собственных глазах? Вот какова моя нынешняя жизнь.
– Моя дорогая Рэчел! У вас нет никаких причин так говорить о себе!
– Что вы можете знать о моих причинах?
– Вы еще спрашиваете! Я знаю, потому что знаю вас. Ваша замкнутость, дорогая моя, не опустила вас в глазах друзей. Исчезновение вашего подарка может показаться странным, ваша непонятная связь с этим событием – еще страннее.
– Годфри, вы говорите о Лунном камне?
– Я, разумеется, думал, что вы намекаете…
