– Я ни на что подобное не намекаю. Я способна выслушивать рассказы о пропаже Лунного камня, кто бы о нем ни говорил, без потери уважения в собственных глазах. Если тайна алмаза когда-либо выйдет наружу, станет ясно, что я взяла на себя ужасную ответственность, согласилась хранить ничтожный секрет, но также станет ясно как день, что я не совершала ничего плохого! Вы меня не так поняли, Годфри. Я сама виновата, что не выразилась понятнее. Будь что будет, теперь скажу напрямик. Представьте себе, что вы влюблены не в меня, а в другую женщину?
– Да?
– Представьте себе, что женщина эта оказалась совершенно вас недостойной? Что для вас было бы позорно даже лишний раз о ней подумать? Что от одной мысли о женитьбе на ней у вас кровь приливает к лицу?
– Да?
– И представьте, что несмотря ни на что вы не способны вырвать ее из своего сердца? Что чувство, которое у вас возникло к ней (в то время, когда вы ей верили), неодолимо? Представьте себе, что вас окрылила любовь к этой несчастной. Ох, где взять слова, чтобы это выразить! Как объяснить
Рэчел внезапно повернулась и наотмашь ударила руками по спинке оттоманки. Она уронила голову на подушки и разрыдалась. Я не успела удивиться, как меня пронзил ужас при виде совершенно неожиданной выходки со стороны мистера Годфри. Поверите ли? Он упал перед ней на колени – на оба колена! Клянусь! Дозволяют ли правила благочестия сказать, что он к тому же обнял ее? И допустимо ли невольное восхищение тем, как он привел ее в чувство всего двумя словами?
– Благородная женщина!
И все! Однако он высказал их с тем же порывом, что снискал ему славу трибуна. Рэчел сидела ошарашенная или восхищенная – трудно точно сказать, даже не пытаясь вернуть его руки на то место, где им полагалось быть. Мой же нравственный компас был совершенно расстроен. Я пребывала в мучительной растерянности, не зная, что сделать в первую очередь – то ли зажмурить глаза, то ли заткнуть уши, а потому не сделала ни того, ни другого. Свою способность удерживать портьеру в таком положении, чтобы видеть и слышать, я приписываю исключительно победе над истерикой. Для подавления истерического припадка – это вам любой доктор скажет – важно что-нибудь сжимать в руках.
– Да, – произнес мистер Годфри, пуская в ход голос и манеры проповедника-евангелиста, – вы благородная женщина! Вы способны говорить правду ради самой правды, пожертвовать гордостью, но не честью любящего вас мужчины – нет сокровища ценнее. Если такая женщина выйдет замуж, наградив мужа одним лишь уважением и вниманием, то этого ему хватит, чтобы облагородить всю свою жизнь. Вы, дорогая моя, говорили о месте, которое занимаете в моих глазах. Сами рассудите, каково оно, если я вас умоляю на коленях позволить мне вылечить ваше истерзанное сердце своей заботой. Рэчел! Окажите мне честь, облагодетельствуйте меня – станьте моей женой!
В этом месте я уж точно заткнула бы себе уши, не побуди меня Рэчел снова навострить их, произнеся первые за все время вменяемые слова.
– Годфри! – воскликнула она. – Да вы с ума сошли!
– Я в жизни не говорил рассудительнее, дорогая моя. Польза от этого обоюдная. Загляните на миг в будущее. Неужели вы пожертвуете своим счастьем ради человека, не ведающего о ваших к нему чувствах и которого, как вы уверены, никогда больше не увидите? Не требует ли долг перед самой собой забыть об этой роковой привязанности? И можно ли обрести забытье в той жизни, какую вы сейчас ведете? Вы попробовали ее вкус и уже устали от нее. Окружите себя более возвышенными интересами, нежели дрянные мирские увеселения. Любящее и почитающее вас сердце, семейный очаг с его мирными заботами и приятными обязанностями, день за днем, потихоньку увлекут вас. Испытайте этот путь, чтобы найти утешение, Рэчел! Я не прошу вашей любви, с меня достаточно вашего внимания и уважения. А остальное предоставьте… не колеблясь, предоставьте услужливости мужа и действию времени, которое лечит даже такие глубокие раны, как ваши.
Она начала поддаваться. Ох, какое дурное воспитание она получила! Ох, насколько бы иначе на ее месте повела себя я!
