– Годфри очень расстроен, что не смог приехать с нами, Друзилла, – сказала тетка Эблуайт. – Его задержали в городе какие-то дела. Мистер Брефф предложил занять его место и погостить у нас до понедельника. Кстати, мистер Брефф, мне рекомендовано побольше двигаться на свежем воздухе, а я этого не люблю. Вот, – тетя Эблуайт указала за окно, где кто-то толкал перед собой в коляске инвалида, – как я себе представляю движение на свежем воздухе. Дышать воздухом можно и сидя на стуле. А если речь об усталости, то один вид этого человека способен ее вызвать.
Рэчел молча отдельно от всех стояла у окна и смотрела на море.
– Утомились, друг мой? – спросила я.
– Нет, просто немного загрустила. Я часто смотрела на морской берег в Йоркшире и этот вечерний свет. И невольно вспоминаю дни, которых больше не вернуть.
Мистер Брефф остался на ужин и провел в доме весь вечер. Чем больше я за ним наблюдала, тем больше убеждалась, что он приехал в Брайтон с какой-то личной целью. Я внимательно за ним следила. Он сохранял все тот же фамильярный вид и нес час за часом всю ту же безбожную чепуху, пока не пришло время уходить. Прощаясь за руку с Рэчел, он с особым интересом и вниманием задержал на ней жесткий, хитрый взгляд. Она явно была как-то связана с его целью. Уходя, он не сказал ничего примечательного ни ей и никому другому. Всего лишь напросился на завтрашний обед и отправился в гостиницу.
На следующее утро никакие силы не могли заставить тетю Эблуайт вовремя переодеться к церковной службе. Ее больная дочь (на мой взгляд, не страдающая ни от чего, кроме неизлечимой наследной лени) объявила, что останется в постели весь день. Я и Рэчел отправились в церковь одни. Мой талантливый друг произнес блестящую проповедь о языческом равнодушии света к порочности мелких прегрешений. Его красноречие (усиленное дивным голосом) более часа гремело под сводами храма. Когда мы вышли на улицу, я спросила: «Нашел ли он отклик в твоем сердце, дорогая моя?» Она отвечала: «Нет, голова только разболелась». Иных такой ответ мог бы заставить опустить руки, но только не меня, когда я вступаю на путь добра.
Мы застали тетю Эблуайт и мистера Бреффа за обедом.
Когда Рэчел, сославшись на головную боль, отказалась от еды, хитрющий адвокат немедленно приметил удобную возможность и ухватился за нее.
– От головной боли помогает только одно средство, – сказал старый крючкотвор, – Вас исцелит прогулка. Если вы согласны пройтись со мной под руку, я в вашем полном распоряжении.
– С величайшим удовольствием. Прогулка – как раз то, чего мне не хватает.
– Третий час уже, – мягко напомнила я. – Послеобеденная служба начинается ровно в три.
– Неужели вы думаете, что с такой головной болью я пойду в церковь еще раз? – раздосадованно сказала Рэчел.
Мистер Брефф церемонно открыл перед ней дверь. Прошла еще минута, и оба вышли за порог. Вряд ли я ощущала священный долг вмешаться когда-либо сильнее, чем в этот момент. Но что я могла сделать? Ничего, кроме как вмешаться при первой возможности – в тот же день, только позже.
Вернувшись с церковной службы, я обнаружила, что они вошли в дом буквально передо мной. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, – юрист сказал все, что хотел. Я никогда еще не видела Рэчел такой молчаливой и задумчивой. Никогда не видела, чтобы мистер Брефф обхаживал ее с таким подобострастным вниманием и смотрел на нее с таким откровенным уважением. В тот вечер он был приглашен (или сделал вид, что был приглашен) на ужин где-то еще, а потому рано простился, намереваясь отправиться в Лондон первым же поездом следующим утром.
– Вы уверены в вашем решении? – спросил он Рэчел с порога.
– Совершенно, – ответила она, и на том они расстались.
Как только он ушел, Рэчел закрылась в своей комнате. Она не вышла к ужину, прислав свою горничную (ту самую, с бантами и ленточками) объявить, что у нее опять разболелась голова. Я поднялась наверх и попыталась хотя бы через деверь проявить к ней сестринское участие. Дверь была заперта, и она ее не открыла. Множество препятствий, достойных приложения усилий! Запертая дверь несказанно меня воодушевила и вызвала прилив энтузиазма.
Когда на следующее утро Рэчел понесли чашку чая, я вошла следом. Присев на край постели, я сделала пару серьезных увещеваний. Рэчел выслушала их с рассеянной любезностью. Я заметила, что бесценные сочинения из библиотеки моей подруги были свалены в кучу на угловом столике. Нашлось ли у нее время заглянуть в них, спросила я. Да, но они ее не заинтересовали. Не позволит ли она зачитать вслух несколько мест величайшей важности, которые, возможно, избегли ее внимания? Нет, не сейчас, у нее голова занята другим. Отвечая подобным образом, она сосредоточенно теребила кружева на своей ночной рубашке. Ее явно нельзя было вызвать на разговор иначе как в связи с мирскими интересами, занимавшими ее сердце.
– Знаете ли, дорогуша, какая странная мысль пришла мне вчера при виде мистера Бреффа? Увидев вас с ним после прогулки, я заподозрила, что он сообщил вам какие-то дурные новости.
