Будь великолепный Беттередж со мной в ту минуту, когда я искал ответ на этот вопрос, и знай он мои тайные мысли, он, несомненно, решил бы, что в этот момент возобладала немецкая сторона моего характера. Если говорить без шуток, вполне возможно, что лабиринт бесполезных рассуждений, в котором я запутался, в определенной степени был создан моим германским образованием. Почти всю ночь я сидел, курил и строил теории, одну невероятнее другой. А когда лег спать, фантазии, преследовавшие меня наяву, пробрались в мои сновидения. Проснувшись на следующее утро, я обнаружил, что объективно-субъективный подход безнадежно перепутался в моем уме с субъективно-объективным. День, которому было положено ознаменоваться практическими действиями, начался с сомнений, имею ли я вообще какое-либо право (с чисто философской точки зрения) считать что-либо (в том числе алмаз) объективной реальностью.
Невозможно сказать, сколько еще времени я пытался бы выйти из тумана своих метафизических умствований, если бы на помощь не пришла и не спасла меня случайность. Фортуне было угодно, что в то утро я был одет в тот же сюртук, который был на мне во время встречи с Рэчел. Ища в кармане какую-то вещь, я наткнулся на скомканный лист бумаги и, достав его, понял, что держу в руках забытое письмо Беттереджа.
В своей черствости я оставил письмо доброго друга без ответа. Вернувшись к письменному столу, я перечитал его еще раз.
На письмо, не имеющее ни капли важности, не так-то легко ответить. Попытка общения со стороны Беттереджа относилась именно к этой категории. Помощник мистера Канди, он же Эзра Дженнингс, сообщил своему покровителю о встрече со мной. Мистер Канди в свою очередь пожелал со мной увидеться, когда я появлюсь в окрестностях Фризингхолла, и что-то такое мне рассказать. Как на это ответить, чтобы ответ был достоин исписанной бумаги? Я сидел и от нечего делать рисовал по памяти примечательный образ помощника мистера Канди на листке, который должен был стать письмом Беттереджу, и тут поймал себя на мысли о том, что передо мной – в который уже раз! – маячил вездесущий Эзра Дженнингс! Я нарисовал и бросил в корзину по меньшей мере дюжину портретов человека с пегими волосами (волосы получились на удивление похоже) и только тогда написал письмо Беттереджу. Письмо было совершенно ни о чем, однако произвело на меня замечательный эффект. Усилия по написанию нескольких связных фраз на английском языке полностью очистили мою голову от туманной чепухи, наполнявшей ее со вчерашнего дня.
Еще раз занявшись распутыванием неразрешимой загадки своего положения, я попробовал преодолеть препятствие чисто практическим способом. Так и не проникнув в суть событий памятной ночи, я вернулся к их кануну и попытался выкопать из памяти то, что происходило в начале дня рождения, надеясь обнаружить в этом ключ к тайне.
Не случилось ли чего, пока я и Рэчел заканчивали расписывать дверь? Или когда я поскакал во Фризингхолл? Или потом, когда я возвращался с Годфри Эблуайтом и его сестрами? А может быть, еще позже – когда я вложил Лунный камень в руки Рэчел или когда приехали гости и мы расселись за праздничным столом? Память с легкостью отбросила всю череду событий за исключением последнего. Попытавшись представить себе званый ужин, я с самого начала зашел в тупик. Я даже не мог точно вспомнить число гостей, сидевших со мной за одним столом.
Ощущение собственной несостоятельности и вывод, что события во время ужина тем более заслуживали тщательного изучения, слились в моем уме воедино. Любой другой человек, как я полагаю, в моем положении рассуждал бы точно так же. Когда, преследуя свою цель, мы задаемся вопросом о собственных действиях, мы естественным образом пытаемся развеять подозрения. Я решил достать список гостей, присутствовавших на праздничном ужине, в качестве подспорья для моей собственной памяти и обратиться к памяти приглашенных, попросив их записать все, что они помнили о событиях того вечера, после чего сравнить полученный результат с тем, что произошло после их отъезда.
Этот последний умственный эксперимент – Беттередж, пожалуй, отнес бы его на счет того, что во мне на тот момент возобладал ясный французский ум – заслуживает похвалы сам по себе. Невероятно, но факт: я, наконец-то, нащупал корень проблемы. Поначалу я всего лишь хотел получить подсказку, что иду в правильном направлении. Не прошло и дня, как подсказка поступила от одного из тех, кто присутствовал на торжестве!
Согласно моему плану действий первым делом требовалось получить полный список гостей. Его мог без труда предоставить Габриэль Беттередж. Я решил в тот же день вернуться в Йоркшир и начать задуманное расследование следующим утром.
На поезд, уходивший из Лондона в полдень, я не успевал. Ничего не оставалось, кроме как три часа ждать следующего поезда. Что бы еще полезного сделать в Лондоне за это время?
Мысли упрямо вернулись к званому ужину.
