Памятуя рассказ Беттереджа, я, естественно, ожидал заметить на лице врача признаки недуга, от которого он пострадал. Однако вид его, когда он вошел в комнату и поздоровался со мной за руку, все равно застал меня врасплох. Его глаза сделались мутными, волосы полностью поседели, лицо сморщилось, фигура съежилась. Я смотрел на некогда оживленного, дурашливого, веселого маленького доктора, ассоциировавшегося в моей памяти с неискоренимыми светскими проколами и бесчисленными ребяческими шутками, и не мог обнаружить никаких следов прежнего человека, кроме застарелой привычки к неуместному щегольству. Я видел перед собой развалину, чьи одежды и украшения, словно в жестокую насмешку, оставались такими же пестрыми и кричащими, как и прежде.
– Я часто думал о вас, мистер Блэк, – сказал доктор, – и сердечно рад наконец увидеть вас. Если я чем-то могу быть полезен, сэр, я к вашим услугам. Полностью к вашим услугам!»
Эти несколько слов он выпалил с излишними торопливостью и рвением, выдававшими жадное любопытство узнать, какая причина привела меня в Йоркшир, которого он, совершенно как ребенок, не мог скрыть.
Ставя перед собой цель, я, разумеется, предвидел, что мне придется, если я хочу получить ответ на свои вопросы, каким-то образом объяснять мои личные мотивы практически незнакомым людям. Я обдумал аргументы по пути во Фризингхолл и теперь решил проверить их действие на мистере Канди.
– Мне уже случалось бывать в Йоркшире, и теперь я вернулся по одному романтическому делу, – сказал я. – Все друзья покойной леди Вериндер принимали в нем участие. Помните ли вы о таинственном исчезновении индийского алмаза почти год назад? Впоследствии произошли события, позволяющие надеяться, что его еще можно обнаружить, и я сам как член семьи заинтересован в его возвращении. Одно из препятствий на моем пути – необходимость заново собрать все улики, обнаруженные на тот момент, а если получится, то и новые. В этом деле есть особенности, побуждающие меня вспомнить все, что происходило в доме вечером в день рождения мисс Вериндер. И я решил обратиться к друзьям ее покойной матери и попросить мне помочь вспомнить…
Еще не окончив заученные объяснения, я вдруг запнулся, заметив по лицу мистера Канди, что мой эксперимент потерпел полный провал.
Пока я говорил, маленький доктор сидел и нервно грыз ногти. Мутные водянистые глаза глядели на меня с выражением пустоты и скучающего ожидания, на которые нельзя было смотреть без боли. О чем он при этом думал, угадать было невозможно. Я лишь заметил, что после первых же двух-трех слов его внимание совершенно рассеялось. В чувство его могла привести, пожалуй, только перемена предмета разговора. Я немедля так и сделал.
– Вот, – жизнерадостно сказал я, – что привело меня во Фризингхолл! А теперь, мистер Канди, ваша очередь. Вы прислали мне сообщение через Беттереджа…
Доктор перестал грызть ногти и вдруг оживился.
– Да-да-да! – с жаром воскликнул он. – Точно! Я посылал вам сообщение!
– И Беттередж передал его в своем письме, как положено, – поддержал я. – Вы хотели о чем-то поговорить со мной, когда я снова окажусь по соседству. И вот, мистер Канди, я приехал.
– Вы приехали! – повторил доктор. – Беттередж не ошибся. Я должен вам кое-что сказать. Я просил его передать. Беттередж – удивительный человек. Какая у него память! В его-то возрасте и такая память!
Доктор замолчал и снова принялся грызть ногти. Вспомнив, что Беттередж говорил о влиянии лихорадки на воспоминания, я не прерывал разговор в надежде как-то помочь доктору.
– Мы давно не виделись, – сказал я. – Последний раз мы встречались на дне рождения дочери моей бедной тети.
– Правильно! – воскликнул мистер Канди. – На званом ужине! – Он порывисто вскочил и уставился на меня. Его поблекшее лицо вдруг залил густой румянец, он резко опустился, словно устыдился проявления слабости, которую хотел бы скрыть. Доктор явно сознавал, что память изменяет ему, и с болезненной очевидностью, вызывающей жалость, пытался во что бы то ни стало скрыть это от друзей.
До сих пор он возбуждал во мне лишь сострадание. Однако сказанные им слова – пусть их было немного – до предела накалили мое любопытство. Ужин по случаю дня рождения был одним из прошлых событий, на которое я взирал со странной смесью надежды и сомнения. И вдруг выясняется, что именно о нем мистер Канди хотел сообщить мне что-то важное!
Я сделал еще одну попытку помочь ему вспомнить. На этот раз за моим состраданием стоял личный интерес, побудивший меня двинуться навстречу желанной цели с чрезмерной поспешностью.
– Прошел почти год, – сказал я, – с тех пор, как мы сидели за праздничным столом. Вы не оставили никаких пометок о том, что хотели сказать мне, в своем дневнике или еще где-нибудь?
Мистер Канди намек понял и немедленно дал знать, что счел его оскорбительным.
– Мне не требуется делать никаких пометок, мистер Блэк, – натянуто ответил он. – Я еще не настолько стар и могу (слава богу!) полностью положиться на свою память!
Разумеется, я сделал вид, будто не заметил его обиду.
