– Я был бы рад, если бы мог сказать то же самое о своей памяти. Когда я думаю о событиях, происходивших год назад, я редко нахожу свою память настолько свежей, насколько хотел бы ее видеть. Взять хотя бы ужин у леди Вериндер…
Как только напоминание слетело с моих губ, мистер Канди вновь оживился.
– Ах да! Ужин, ужин у леди Вериндер! – воскликнул он с еще большей горячностью. – Я должен вам кое-что о нем сказать.
Его глаза вновь уставились на меня с мучительным вопросом, с такой тоской и пустотой во взгляде, от которых душу охватывали жалость и беспомощность. Он заметно старался и никак не мог восстановить потерянные воспоминания.
– Ужин был очень приятный, мистер Блэк, не так ли? – внезапно вырвалось у него.
Доктор кивнул и заулыбался. Бедняга, похоже, посчитал, что ему удалось скрыть полную потерю памяти, не потерявшись с ответом.
Страшно огорченный, я перевел разговор, как бы мне ни хотелось восстановить утраченные воспоминания, на местные темы.
Тут доктор разговорился. Его память без труда вытаскивала наружу мелочные скандальчики и городские тяжбы, некоторым из которых не исполнилось и месяца. Он выдавал сплетню за сплетней с беглостью прежних времен. Но даже на пике красноречия вдруг спотыкался, вновь глядел на меня с отсутствующим выражением, затем приходил в себя и продолжал говорить. Я терпеливо переносил пытку (разве не пытка для человека космополитических наклонностей покорно и безропотно выслушивать сплетни захолустного городка?), пока каминные часы не сообщили, что мой визит продлился более получаса. Получив право считать жертву принесенной, я поднялся, чтобы распрощаться. Пока мы пожимали друг другу руки, мистер Канди сам вернулся к теме дня рождения.
– Я так рад, что мы снова встретились, – сказал он. – Я в самом деле желал поговорить с вами, мистер Блэк. Очень сильно желал. Об ужине у леди Вериндер, вы же понимаете? Очень приятный ужин, очень, не правда ли?
Повторяя эту фразу, доктор был уже не так уверен, как в первый раз, что ему удалось развеять мои сомнения в крепости его памяти. Тоскливое выражение еще раз омрачило его лицо. Сначала, видимо, решив проводить меня до входной двери, он вдруг передумал, позвонил слуге и остался в гостиной.
Я медленно спускался по лестнице, с упавшим сердцем понимая, что он действительно хотел сказать что-то важное, но так и не сумел преодолеть свою немощь. Очевидно, ослабевшая память доктора удержала одно только воспоминание о желании сообщить что-то важное.
Когда я спустился на нижнюю площадку и свернул во внешний коридор, где-то на первом этаже тихо открылась дверь и меня окликнул негромкий голос:
– Боюсь, сэр, вы увидели в мистере Канди печальную перемену?
Я обернулся и встретился лицом к лицу с Эзрой Дженнингсом.
Впереди, придерживая открытую входную дверь рукой, ждала симпатичная горничная мистера Канди. Ворвавшись в коридор, солнечные лучи осветили лицо помощника мистера Канди.
Против утверждения Беттереджа о том, что наружность Эзры Дженнингса говорила против него, трудно было что-то возразить. Цыганская смуглость, ввалившиеся щеки, острые скулы, глаза с поволокой, странные пегие волосы, поразительное несоответствие между лицом и фигурой, придававшее ему вид одновременно старика и юноши, – все это вкупе производило на других неблагоприятное впечатление. Однако при всем при том я не мог отрицать, что Эзра Дженнингс загадочным образом вызывал у меня непреодолимую симпатию. В то время как светская выучка побуждала меня подтвердить, что я действительно увидел печальную перемену в мистере Канди, и, не останавливаясь, выйти за дверь, интерес к Эзре Дженнингсу пригвоздил меня к месту, позволив ему заговорить со мной о хозяине с глазу на глаз, чего он, видимо, и дожидался.
– Нам по пути, мистер Дженнингс? – спросил я, заметив, что он держит в руках шляпу. – Я направляюсь к своей тетушке, миссис Эблуайт.
Помощник доктора ответил, что идет в ту же сторону к пациенту.
Мы вместе вышли из дома. Я заметил, что симпатичная служанка, расточавшая улыбки и приветливость, когда я с ней попрощался, встретила инструкции мистера Дженнингса насчет времени его возвращения, надув губы и старательно не глядя ему в лицо. Бедняга, очевидно, пришелся в доме не ко двору. Я вспомнил слова Беттереджа о том, что помощника доктора никто не любил. «Ну и жизнь!» – подумал я, когда мы спускались по лестнице на улицу.
Упомянув о болезни мистера Канди, Эзра Дженнингс, похоже, ждал, что я поддержу разговор. Своим молчанием он как бы говорил: «Теперь ваша очередь». У меня были свои резоны обсудить болезнь доктора, и я охотно взял на себя обязательство заговорить первым.
– Судя по переменам, которые я мог наблюдать в мистере Канди, – начал я, – его недуг оказался куда серьезнее, чем я предполагал?
– То, что он выжил, настоящее чудо.
– Его память всегда так плоха, как сегодня? Он пытался что-то мне сказать…
– О том, что было до болезни? – уточнил помощник, заметив мои колебания.
– Да.
