– Его память о событиях, предшествовавших болезни, безнадежно ослабела. Лучше бы уж он потерял ее полностью. В то время как мистер Канди смутно помнит, что у него накануне болезни были какие-то планы и поводы для разговоров, он совершенно неспособен вспомнить суть этих планов, о чем хотел говорить и что собирался делать. Он мучительно сознает свою немочь и мучительно озабочен тем, как вы сами видели, чтобы скрыть ее от других. Забудь он прошлое полностью, был бы сейчас намного счастливее. Да и все мы тоже, – добавил он с улыбкой, – умей мы забывать.
– Но ведь в жизни человека всегда есть события, память о которых он не хотел бы терять?
– Полагаю, так можно сказать о большинстве людей, мистер Блэк. Боюсь, однако, что не обо всех. Нет ли у вас оснований считать, что утраченное воспоминание, которое мистер Канди силился восстановить во время разговора с вами, важно не столько для него, сколько для вас?
Своими словами он первый затронул тему, которую мне не терпелось с ним обсудить. Интерес к этому странному человеку побудил меня сначала дать ему возможность заговорить со мной, не открывая с моей стороны то, что я мог сказать о его хозяине, не убедившись, что я могу положиться на его такт и осмотрительность. Наш короткий разговор убедил меня, что я имел дело с джентльменом. Мистер Эзра Дженнингс был наделен качеством, которое я бы назвал непринужденной выдержанностью, что говорило о хорошем происхождении, причем не только по меркам Англии, но и всего цивилизованного мира. С какой бы целью он ни задал свой вопрос, я был уверен, что с ним можно было говорить откровенно.
– Я действительно крайне заинтересован в том, – сказал я, – чтобы проследить события, которые мистер Канди не в состоянии вспомнить. Нет ли у вас на примете какого-нибудь способа освежить его память?
В туманном взгляде карих глаз Эзры Дженнингса мелькнул интерес.
– Памяти мистера Канди уже ничто не поможет. После его выздоровления я не раз пытался ее пробудить и потому могу утверждать это безо всяких сомнений.
Я был разочарован и не стал этого скрывать.
– Признаться, я ожидал более обнадеживающего ответа.
Эзра Дженнингс улыбнулся.
– Ответ, может статься, не полон, мистер Блэк. Воспоминания мистера Канди, вероятно, еще можно восстановить, не обращаясь к нему самому.
– Вот как? С моей стороны не будет нескромностью спросить, каким образом?
– Отнюдь. Главное затруднение с ответом на ваш вопрос состоит в запутанности объяснений. Могу ли я рассчитывать на ваше терпение, если еще раз вернусь к болезни мистера Канди и на сей раз не смогу избавить вас от некоторых медицинских подробностей?
– Прошу вас, продолжайте! Вы меня уже достаточно заинтриговали.
Моя пылкость, похоже, позабавила его или доставила ему удовольствие. Он еще раз улыбнулся. К этому времени мы оставили за спиной последние дома города. Эзра Дженнингс на минуту остановился и сорвал на обочине несколько полевых цветов.
– Как они прекрасны! – безо всякого жеманства сказал он, показывая мне маленький букет. – И как мало людей в Англии замечают эту красоту.
– Вы не всегда жили в Англии?
– Нет. Я родился и отчасти вырос в одной из наших колоний. Мой отец – англичанин, а мать… Мы отклонились от темы, мистер Блэк. Я сам виноват. Признаться, меня многое связывает с этими скромными придорожными цветами. Ну да ладно… Мы вели речь о мистере Канди. Так что к нему и вернемся.
Увязав непроизвольно вырвавшиеся у него скупые слова с меланхолическим взглядом на жизнь, побуждавшим его видеть счастье в полном забвении прошлого, я пришел к выводу, что история, читаемая на его лице, совпадала с историей, услышанной с его слов, по крайней мере в двух отношениях: он настрадался, как никто другой, и был англичанином только наполовину.
– Вы, вероятно, уже слышали, какая причина вызвала болезнь мистера Канди? – спросил мой попутчик. – Вечером после званого ужина у леди Вериндер пошел проливной дождь. Мой хозяин возвращался в двуколке и по дороге домой промок до нитки. Дома его ждал срочный вызов к пациенту. К несчастью, он поехал к больному, даже не переодевшись. Дела задержали меня в тот вечер вдалеке от Фризингхолла. На следующее утро, когда я вернулся, меня ждал встревоженный грум мистера Канди, чтобы провести в комнату хозяина. Я опоздал – болезнь уже сделала свое дело.
– Мне говорили, что у него всего лишь горячка.
