– Ну вот. Я как раз дошел в своей книге до того места, где обсуждался вопрос о галлюцинациях. Не буду докучать вам своей теорией на эту тему. Расскажу лишь о том, что представит для вас насущный интерес. За время моей врачебной практики у меня не раз возникали сомнения, можем ли мы справедливо утверждать, что в случае бреда утрата связной речи подразумевает утрату способности связно мыслить. Болезнь бедного мистера Канди дала мне возможность разрешить эти сомнения. Я владею искусством скорописи и сумел точь-в-точь записать бессвязные речи пациента. Теперь вы понимаете, к чему я клоню?
Я все прекрасно понял и, затаив дыхание, ждал продолжения.
– Урывками я расшифровал скоропись и перевел ее в обычную форму письма, оставляя большие промежутки между отрывочными фразами и даже отдельными словами, которые безо всякой связи срывались с губ мистера Канди. Полученные результаты я попытался соединить в общую картину наподобие детского пазла. Поначалу все кажется бессмыслицей, однако, применив правильный подход, ей можно придать форму и упорядоченность. С этой целью я стал заполнять пробелы словами и фразами, которые, на мой взгляд, выражали смысл сказанного, меняя и тасуя их, пока мои добавления не становились естественным продолжением слов до и после них. В итоге я не только нашел себе дело, чтобы убить время, пока я ждал и волновался, но и получил подтверждение (как мне показалось) своей теории. Проще говоря, соединив обрывки фраз, я обнаружил, что высшая мыслительная деятельность мозга оставалась у пациента более или менее связной, в то время как вторичная способность к изложению мыслей была практически полностью нарушена и расстроена.
– Одно слово! – нетерпеливо перебил его я. – Называл ли он в бреду мое имя?
– Вы это сейчас услышите, мистер Блэк. Среди множества письменных доказательств верности моей теории или, точнее говоря, среди результатов письменных опытов, ее доказывающих, есть один, где упоминается и ваше имя. Однажды разум мистера Канди почти целую ночь был занят каким-то общим для вас и для него событием. Я записал его сбивчивые слова на одном листке бумаги, а свои догадки, связывающие их воедино, на другом. Производным (говоря языком математики) явился невразумительный монолог, во-первых, о некоем реальном событии в прошлом, во-вторых, о чем-то, что мистер Канди собирался сделать в будущем, если бы ему не помешала болезнь. Вопрос только, является ли этот внутренний монолог тем самым воспоминанием, которое вы тщетно пытались пробудить в нем сегодня утром?
– Вне всяких сомнений! Так пойдемте же назад и посмотрим ваши записи!
– Это невозможно, мистер Блэк.
– Почему?
– Войдите на минуту в мое положение. Вы бы открыли другому человеку то, что в беспамятстве говорил ваш больной, беспомощный друг, не узнав сначала, какая необходимость оправдывает такой поступок?
Я почувствовал, что он не отступит, но все равно попытался спорить.
– Мое поведение в таком деликатном вопросе сильно зависело бы от того, способно ли разглашение скомпрометировать моего друга или нет.
– Я давно избавил себя от необходимости рассмотрения вопроса с этой стороны. Все записки со сведениями, которые мистер Канди пожелал бы сохранить в тайне, уничтожены. Мои письменные эксперименты у постели моего друга не содержат ничего такого, о чем он не решился бы рассказать другим, верни он себе память. В вашем случае у меня есть все основания полагать, что мои записки действительно содержат нечто, что он и сам хотел рассказать вам.
– И вы все-таки колеблетесь?
– И я все-таки колеблюсь. Вспомните, при каких обстоятельствах я собрал эти сведения! Какими безобидными они бы ни были, я не могу себя заставить передать их вам, не удовлетворившись, что на то есть серьезные основания. Он был так безнадежно болен, мистер Блэк! Так беспомощен и зависим от меня! Хотя бы намекните, почему вас так интересуют его воспоминания или в чем, на ваш взгляд, их суть. Разве я многого прошу?
Ответить на вопрос с той прямотой, какой требовали его тон и манеры, означало бы открыто признать, что меня подозревают в краже алмаза. Насколько бы ни выросла моя первоначальная симпатия к Эзре Дженнингсу, ее было недостаточно для того, чтобы справиться с душевным сопротивлением и признаться, в каком позорном положении я оказался. Я вновь прибегнул к объяснениям, заготовленным для удовлетворения любопытства незнакомых людей.
На этот раз мне не пришлось жаловаться на недостаток внимания. Эзра Дженнингс выслушал меня терпеливо и даже с некоторой тревогой.
– Я сожалею, мистер Блэк, что пробудил у вас ожидания и обманул их, – сказал он. – За весь период болезни с первого до последнего дня мистер Канди не сказал об алмазе ни единого слова. Дело, в связи с которым он упоминал ваше имя, могу вас заверить, не имело никакого видимого отношения к поискам драгоценности мисс Вериндер.
К этому моменту мы подошли к развилке дороги. Одна ее часть вела к дому мистера Эблуайта, вторая – к деревне на вересковой пустоши в двух-трех милях отсюда. Эзра Дженнингс остановился на тропе, ведущей в деревню.
