– Мне в ту сторону, – сказал он. – Я искренне извиняюсь, мистер Блэк, что не смог вам помочь.
Его тон не оставлял сомнений в искренности. Карие глаза на секунду задержались на мне с выражением грустного сочувствия. Помощник доктора молча поклонился и зашагал в направлении деревни.
С минуту я стоял на месте и наблюдал за удаляющейся фигурой, все дальше уносившей от меня ключ к тому, что я искал. Пройдя некоторое расстояние, Эзра Дженнингс оглянулся. Увидев, что я по-прежнему стою там, где мы расстались, он тоже остановился, словно подозревая, не желаю ли я его окликнуть. Рассуждать о собственном положении было некогда – я терял свой шанс и, возможно, поворотный момент всей моей жизни, причем всего лишь из потворства собственному самолюбию! Времени хватало лишь на то, чтобы окликнуть уходящего, оставив мысли о последствиях на потом. Сдается мне, что в мире не сыскать человека безрассуднее, чем я. Окликнув Эзру Дженнингса, я мысленно сказал: «Теперь уж отступать некуда. Придется рассказать всю правду!»
Помощник доктора немедленно повернул назад. Я двинулся ему навстречу.
– Мистер Дженнингс, – сказал я, – я не был с вами до конца честен. Мой интерес к восстановлению памяти мистера Канди объясняется не возвращением Лунного камня. Причиной моего приезда в Йоркшир послужило важное личное дело. В оправдание моей неискренности я могу сказать только одно: мне невыразимо мучительно открывать перед кем-либо мое истинное положение.
Эзра Дженнингс впервые за все время посмотрел на меня со смущением.
– У меня нет ни права, ни желания, мистер Блэк, вторгаться в ваши личные дела. Прошу простить меня, что я со своей стороны (сам того не ведая) подверг вас неприятному испытанию.
– Вы вправе ставить условия, на которых согласны открыть то, что услышали у постели мистера Канди. Я понимаю и уважаю щепетильность, которая вами руководит в этом вопросе. Как я могу ожидать откровенности с вашей стороны, если сам не был с вами откровенен? Вы должны знать и узнаете, почему меня так сильно интересует то, что мистер Канди хотел мне сообщить. Если выяснится, что я ошибся в своих ожиданиях и вы, зная, чего я хотел, не смогли мне помочь, мне лишь останется положиться на ваше умение хранить тайну. И что-то подсказывает мне, что вы не обманете мое доверие.
– Подождите, мистер Блэк. Я должен сначала кое-что сказать.
Я удивленно взглянул на него. Он был охвачен каким-то душевным волнением, потрясшим его до основания. Цыганская смуглость сменилась серой мертвенной бледностью, глаза вдруг исступленно заблестели, голос стал низким, строгим, решительным – таким я его раньше не слышал. Скрытые в этом человеке способности к добру ли, ко злу ли – определить точно в этот момент было трудно – проявились мгновенной вспышкой.
– Прежде чем довериться мне, – продолжал он, – вам следует узнать, при каких обстоятельствах я был принят в дом мистера Канди. Мой рассказ не отнимет много времени. Я не намерен, сэр, кому бы то ни было рассказывать историю своей жизни. Она умрет вместе со мной. С вашего позволения я передам лишь то, что сообщил мистеру Канди. Если после этого вы не передумаете рассказывать мне то, что собирались, я к вашим услугам. Пройдемся?
Сдерживаемая м
Через несколько сотен ярдов Эзра Дженнингс остановился у пролома в грубой каменной стене, отгораживающей пустошь от дороги.
– Вы не против немного отдохнуть, мистер Блэк? – спросил он. – Я уже не тот, что прежде. Некоторые вещи меня изматывают.
Я, разумеется, согласился. Он провел меня через пролом к пятачку, заросшему вереском, окруженному кустами и чахлыми деревцами, откуда открывался вид на широкую бурую пустошь во всем ее безлюдном величии. За последние полчаса небо затянулось облаками. Свет дня померк, даль потускнела. Милый лик природы встречал нас неулыбчиво, вяло и бесцветно.
Мы молча присели. Эзра Дженнингс отложил в сторону свою шляпу, устало потер лоб и запустил руку в черные с сединой волосы. Он отбросил букетик полевых цветов, как если бы тот напомнил ему о каких-то прошлых страданиях.
– Мистер Блэк! – неожиданно произнес он. – Вы попали в моем лице в дурную компанию. Я много лет находился под страшным подозрением. Признаюсь сразу же в худшем: моя жизнь погублена, мое доброе имя уничтожено.
Я попытался возразить. Он остановил меня.
– Нет. Простите. Не сейчас. Не спешите выражать сочувствие, о котором потом можете пожалеть. Я коснулся обвинения, довлевшего надо мной множество лет. С ним связаны обстоятельства, говорящие против меня. Я не могу пересилить себя и открыто сказать, в чем оно заключалось. И я совершенно не способен доказать свою невиновность. Я могу лишь утверждать, что невиновен. Клянусь, как христианин, ибо клясться моей честью не имеет смысла.
Он опять на время замолчал. Я взглянул на него. Помощник доктора не ответил на мой взгляд. Казалось, всю его сущность поглотили мучительные воспоминания и попытка заставить себя говорить.
