Эзра Дженнингс возбужденно схватил меня за плечо.
– Стойте! Вы сказали мне больше, чем думаете. У вас когда-нибудь была привычка принимать опиум?
– В жизни его не пробовал.
– А нервы у вас в прошлом году в это время не шалили? Бессонница и беспокойство вас не мучили?
– Мучили.
– Вы плохо спали?
– Ужасно спал. Несколько ночей вообще провел без сна.
– Выходит, ночь после дня рождения была исключением? Попытайтесь вспомнить. Хорошо ли вы спали в тот вечер?
– Помню! Я спал очень крепко.
Эзра Дженнингс выпустил мое плечо так же неожиданно, как схватил его, и посмотрел на меня с видом человека, освободившегося от последних сомнений.
– Сегодня наступил памятный день в вашей и моей жизни, – торжественно сказал он. – Я абсолютно уверен в одном, мистер Блэк: то, что мистер Канди хотел сообщить вам сегодня утром, есть в записях, которые я вел у постели больного. Подождите! Это еще не все. Я твердо убежден в способности доказать, что вы были без сознания, когда вошли в ту комнату и взяли алмаз. Дайте мне подумать и выбрать время, чтобы лучше вас расспросить. Похоже, что у меня есть доказательство вашей невиновности!
– Объясните же, наконец, ради бога! Что вы имеете в виду?
Увлеченные нашим диалогом, мы сделали несколько шагов и вышли из-за чахлых деревцев, за которыми нас невозможно было заметить. Прежде чем Эзра Дженнингс успел ответить мне, его с дороги окликнул человек, крайне взволнованный и, очевидно, его разыскивавший.
– Иду! – откликнулся помощник доктора. – Постараюсь поторопиться.
Он повернулся ко мне.
– В деревне меня ждет тяжелый больной. Мне полагалось быть у него еще полчаса назад. Я очень спешу. Дайте мне два часа и снова приходите к мистеру Канди. Я найду для вас время.
– Как я смогу ждать! – взмолился я. – Прежде чем уходить, успокойте мой разум хоть словом.
– Дело слишком серьезно, чтобы объяснять его на бегу, мистер Блэк. Я не испытываю вашего терпения умышленно. Начни я объяснения прямо сейчас, ваше нетерпение только усилится. Встретимся во Фризингхолле, сэр. Через два часа.
Человек на дороге снова окликнул его. Помощник доктора поспешил к нему, оставив меня в одиночестве.
Я не берусь судить, как период тревожного ожидания, на которое я был обречен, повлиял бы на других людей. На моем же темпераменте двухчасовое испытание сказалось вот как: пока Эзра Дженнингс не рассказал мне того, что я хотел знать, я не мог спокойно сидеть на месте или поддерживать даже пустячный разговор.
В таком состоянии я не только выбросил из головы визит к миссис Эблуайт, но не захотел встречаться даже с Габриэлем Беттереджем.
Вернувшись во Фризингхолл, я оставил Беттереджу записку, сообщив, что меня неожиданно на несколько часов отвлекли важные дела и что он может твердо рассчитывать на мое возвращение к трем часам пополудни. Я предложил, чтобы он пообедал в обычное время и занял себя чем-нибудь приятным. Во Фризингхолле, как я знал, у него имелась целая куча приятелей, и ему было бы нетрудно найти, чем заполнить несколько часов до моего возвращения в гостиницу.
Оставив записку, я вышел подальше за околицу и бродил по пустынным вересковым полям, окружающим Фризингхолл, пока часы не сообщили, что настала пора возвращаться в дом мистера Канди.
Эзра Дженнингс уже вернулся и ждал меня.
Он сидел один в пустой комнатке, сообщавшейся застекленной дверью с хирургическим кабинетом. Голые темно-желтые стены украшали иллюстрации жутких последствий всяческих мерзких заболеваний. Обстановку дополняли книжный шкаф, набитый потрепанными медицинскими справочниками и украшенный вместо обычного бюста человеческим черепом, большой, заляпанный чернильными кляксами стол из сосновых досок, деревянные стулья, какие можно увидеть на кухне или в деревенском доме, истертый половик посреди пола и раковина с краном и вделанной в стену сточной трубой, своим жутковатым видом наводящая на мысль о хирургических операциях. Над выставленными за окно цветочными горшками жужжали пчелы. В саду пели птицы. Из какого-то дома по соседству временами доносилось бессвязное треньканье пианино. В каком-нибудь другом месте эти повседневные звуки могли бы говорить о будничном мире за окном. Здесь же они вторгались в тишину, нарушать которую имели право лишь человеческие страдания. Я посмотрел на футляр для инструментов красного дерева, огромный рулон корпии, занимавший целую полку в книжном шкафу, и внутренне содрогнулся, представив себе те звуки, что считались будничными в приемной Эзры Дженнингса.
– Мне не стыдно за то, в каком помещении я вас принимаю, мистер Блэк, – сказал он. – Это единственная комната в доме, где в этот час дня нас определенно никто не потревожит. Я приготовил для вас свои записки. А вот две книги, к которым нам, возможно, придется обратиться по ходу дела. Подсаживайтесь к столу, мы просмотрим их вместе.
