Я пододвинул стул. Эзра Дженнингс вручил мне два больших листа бумаги. Один содержал множество промежутков между отдельными записями. Второй был плотно исписан черными и красными чернилами. Снедаемый лихорадочным нетерпением, любопытством и отчаянием, я отложил второй лист в сторону.
– Сжальтесь надо мной! – воскликнул я. – Прежде чем я приступлю к чтению, скажите хотя бы, на что мне рассчитывать.
– Охотно, мистер Блэк! Вы не возражаете, если я задам вам один-два вопроса?
– Спрашивайте, что пожелаете!
Помощник доктора посмотрел на меня с грустной улыбкой и ласковым интересом в карих глазах.
– Вы уже говорили, что, насколько вам известно, никогда в жизни не пробовали опиум.
– Насколько мне известно.
– Вы сейчас поймете, зачем я сделал это отступление. Продолжим. Вы никогда сознательно не принимали опиум. В это время в прошлом году вы страдали от нервного расстройства и ужасно плохо спали по ночам. Однако в ночь после дня рождения все было наоборот – вы спали крепко. Пока все верно?
– Вполне.
– А причина вашего нервного расстройства и плохого сна вам известна?
– Причина неизвестна. Помню только, что старина Беттередж высказал догадку. Но вряд ли она стоит упоминания.
– Извините. В таком деле все стоит упоминания. Что именно Беттередж счел причиной вашей бессонницы?
– То, что я бросил курить.
– Вы до этого часто курили?
– Да.
– И резко покончили с привычкой?
– Да.
– Беттередж был совершенно прав, мистер Блэк. Когда курение входит в привычку, редкий человек способен резко бросить курить без временного расстройства нервной системы. Так что ваша бессонница получила объяснение, друг мой. Следующий вопрос относится к мистеру Канди. Вспомните, не было ли у вас с ним за ужином или после него какого-нибудь спора, затрагивавшего медицинскую профессию?
Этот вопрос немедленно разбудил одно из дремлющих воспоминаний о торжестве. Глупая ссора между мной и мистером Канди описана тщательнее, чем она того заслуживает, в девятой главе рассказа Беттереджа. Приведенные в ней подробности совершенно сгладились в моей памяти – так мало значения я придал этой стычке. Я мог лишь припомнить и сообщить Эзре Дженнингсу, что азарт и неуступчивость, с которыми я за столом нападал на искусство медицины, вывели из себя даже добродушного мистера Канди. Еще я вспомнил, что спору положила конец своим вмешательством леди Вериндер и что мы с маленьким доктором «помирились», как говорят о детях, и расстались добрыми друзьями, пожав друг другу руки.
– Есть еще один момент, о котором мне очень важно знать. Имелась ли у вас в то время какая-либо причина больше обычного переживать за алмаз?
– Причина была, и очень весомая. Я знал, что алмаз был предметом заговора. Меня предупреждали, что для защиты мисс Вериндер как владелицы камня нужно было принять меры.
– Обсуждали ли вы сохранность алмаза с кем-нибудь еще непосредственно перед сном после званого ужина?
– Об этом говорили между собой леди Вериндер и ее дочь…
– В вашем присутствии?
– Да.
Эзра Дженнингс взял записки со стола и вложил их мне в руки.
– Мистер Блэк, если вы теперь прочитаете эти заметки в свете моих вопросов и ваших на них ответов, вы сделаете два удивительных открытия. Во-первых, вы убедитесь, что вошли в гостиную мисс Вериндер и взяли алмаз в состоянии транса, вызванного опиумом. Во-вторых, что опиум без вашего ведома вам дал мистер Канди, чтобы на практике опровергнуть ваши высказывания за праздничным столом.
Я сидел, держа записки в руках, в совершенном оцепенении.
– Постарайтесь простить бедного мистера Канди, – тихо произнес помощник врача. – Я согласен, он жестоко подшутил над вами, но сделал это без дальнего умысла. Из записей вы узнаете, что он, если бы не заболел, приехал бы к леди Вериндер на следующее утро после ужина и признался бы в розыгрыше. Мисс Вериндер тоже узнала бы об этом и начала бы его расспрашивать, и правда, вместо того чтобы оставаться тайной целый год, вышла бы наружу в тот же день.
Я начал мало-помалу приходить в себя.
– Мое недовольство не может более затронуть мистера Канди, – сердито сказал я. – Однако шутка его не перестает от этого быть актом вероломства. Простить-то я могу, но забыть – никогда.
– Любой медик в своей работе совершает подобные акты вероломства, мистер Блэк. Невежественная подозрительность к опиуму (в Англии) отнюдь не ограничивается низшими или малоразвитыми классами. Любой врач с крупной практикой время от времени вынужден обманывать пациентов, как это сделал с вами мистер Канди. В сложившихся обстоятельствах я не оправдываю его уловку. Я лишь призываю вас отнестись к его побуждениям с правильным пониманием и сочувствием.
– Как это случилось? Кто дал мне опиумную настойку без моего ведома?
– Не могу сказать. Об этом мистер Канди во время болезни не проронил ни слова. Быть может, ваша собственная память подскажет, кого подозревать.
– Нет.
