Лунный камень полностью

15 июня 1849 года. Несмотря на препятствия в виде пациентов и боли, я все же успел закончить письмо к мисс Вериндер до сегодняшней почтовой отправки. Написать короче, как я хотел, не получилось. Думаю, однако, что письмо вышло понятным. Я не пытался повлиять на ее решение. Если она согласится на эксперимент, то сделает это по своей воле, а не в угоду мне или мистеру Блэку.

16 июня. Встал поздно. Ночь провел ужасно. Принятый вчера опиум отомстил чередой кошмаров. В одном из снов я вертелся в пустом пространстве, окруженный призраками друзей и врагов. В другом милое лицо, которое мне не суждено больше увидеть, появилось у моей постели, страшно фосфоресцируя в темноте, и, криво улыбаясь, пристально глядело на меня. Желанную перемену принесла лишь знакомая боль, давшая о себе знать в обычный час ранним утром. Она даже принесла пользу, прогнав видения.

Ночь, проведенная в мучениях, заставила меня опоздать на встречу с мистером Фрэнклином Блэком. Я застал его растянувшимся на диване и завтракающим бренди с водой вприкуску с сухим печеньем.

– Все началось, как вы и желали, – сказал он. – Тяжелая, беспокойная ночь, полное отсутствие аппетита утром. Все, как в прошлом году, когда я отказался от сигар. Быстрей бы уж принять вторую дозу лауданума.

– Вы получите ее так скоро, как станет возможно. А до тех пор мы должны позаботиться о вашем здоровье. Если вы истощите себя, наш опыт потерпит неудачу. Вы должны нагулять аппетит к обеду. Другими словами, вам нужна конная или пешая прогулка на свежем воздухе.

– Я бы предпочел прогулку верхом, если только здесь найдется лошадь. Кстати, я написал вчера мистеру Бреффу. А вы написали мисс Вериндер?

– Да. Отправил письмо с вечерней почтой.

– Отлично. Завтра мы сможем обменяться кое-какими новостями. Не уходите пока! Я должен вам что-то сказать. Вчера вы высказывали мысль, что не все мои друзья благосклонно отнесутся к опыту с опиумом. Вы оказались совершенно правы. Я числю среди друзей старика Беттереджа. Вы будете смеяться, но вчера, когда мы встретились, он воспринял эту идею в штыки. «В своей жизни, мистер Фрэнклин, вы совершили удивительное количество глупостей, но эта – верх всему!» – таковы его слова. Надеюсь, если вам доведется повстречаться, вы отнесетесь к его предрассудкам со снисхождением?

Я покинул мистера Блэка, чтобы сделать обход пациентов, чувствуя себя лучше и счастливее, чем во время нашего первого разговора.

Откуда берется тайное притяжение, которое я испытываю к этому человеку? Может быть, виной тому контраст между искренней добротой, с которой он пошел на знакомство со мной, и черствыми недружелюбием и недоверием, с какими ко мне относятся другие люди? Или же я нахожу в нем нечто, отвечающее моему стремлению к человеческому сочувствию, пережившему многие годы отчуждения и преследований и становящемуся все острее по мере приближения того момента, когда я уже ничего не смогу ощущать и переносить? Бесполезно спрашивать! Мистер Блэк пробудил во мне новый интерес к жизни. Хватит и этого. Докапываться, в чем заключается этот интерес, нет смысла.

17 июня. Перед завтраком мистер Канди сообщил мне, что уезжает на две недели к другу на юге Англии. Бедняга оставил множество инструкций насчет пациентов, как если бы все еще имел большую практику, как накануне болезни. От нее почти ничего не осталось! Больных разобрали другие доктора, и ни один из них, находясь в здравом уме, не возьмет меня на работу.

Отъезд мистера Канди пришелся как никогда кстати. Он бы страшно оскорбился, узнав, что я проводил эксперимент без его ведома. А если бы я ему доверился, трудно предположить, к каким нежелательным последствиям это могло привести. Так лучше. Воистину так лучше.

После того, как мистер Канди уехал, почта доставила ответ мисс Вериндер.