Больше мне не удалось вытянуть о Лунном камне ни слова. Сыщик потерял к следствию всякий интерес и только лишь просил позвать садовника. Через час я услышал в оранжерее разговор на повышенных тонах. Предметом дебатов опять, кажется, служил дикий шиповник.
Между тем я должен был узнать, не передумал ли мистер Фрэнклин уезжать послеобеденным поездом. Когда ему передали содержание разговора в кабинете миледи и то, чем он закончился, он немедленно передумал и решил дождаться новостей из Фризингхолла. Подобная вполне естественная перемена планов у обычного человека не привела бы ни к чему особенному, но в случае с мистером Фрэнклином она возымела негативный результат. Она выбила его из колеи, подарив в то же время массу праздного времени, тем самым выпустив наружу одну за другим, как крыс из мешка, все заграничные стороны его характера.
Превращаясь то в итальянского, то в немецкого, то во французского англичанина, мистер Фрэнклин бродил по гостиным дома и, не находя других слушателей, кроме меня, непрерывно говорил о том, как дурно обошлась с ним мисс Рэчел. Я застал его сидящим в библиотеке под картой Италии, очевидно, не подозревающим, что кроме болтовни о трудностях существуют и другие способы их преодоления.
– У меня есть масса ценных свойств, Беттередж. Но что прикажете теперь с ними делать? Если бы только Рэчел захотела пробудить дремлющие во мне таланты!
Он так красноречиво живописал свои запущенные достоинства, а закончив, так сокрушался, что я совершенно не знал, как и чем его утешить, как вдруг мне пришло на ум, что случай идеально подходит для поиска ответа в «Робинзоне Крузо». Я доковылял до своей комнаты и обратно, прихватив с собой бессмертную книгу. А в библиотеке никого! На меня смотрела карта Италии, а я на нее.
Я проверил парадную гостиную. На полу валялся носовой платок – свидетельство того, что мистер Фрэнклин побывал здесь. А его отсутствие говорило, что он перекочевал в другую комнату.
Я заглянул в столовую, где с пирожным и стаканом хереса созерцал пустое пространство Самюэль. Через минуту раздался яростный звонок мистера Фрэнклина, требующего принести заказ. Когда Самюэль сломя голову побежал его исполнять, мистер Фрэнклин пропал из виду раньше, чем перестал звенеть колокольчик, за который он дернул.
Мистер Фрэнклин, наконец, нашелся в столовой для завтрака. Он стоял у окна и пальцем рисовал иероглифы на запотевшем стекле.
– Ваш херес готов, сэр, – сказал я. С таким же успехом я мог обращаться к одной из четырех стен. Мистер Фрэнклин пребывал на дне бездонного колодца самосозерцания, из которого его невозможно было вытащить.
– А как объясняете поведение Рэчел вы, Беттередж? – вот все, что я услышал в ответ.
Не имея под рукой готового ответа, я достал «Робинзона Крузо», в котором, несомненно, мог найти достойное объяснение – стоило только как следует поискать. Мистер Фрэнклин захлопнул книгу и тут же понес германо-английскую тарабарщину.
– Почему бы не исследовать? – воскликнул он так, словно это я не давал ему что-то исследовать. – Зачем, черт возьми, терять терпение, Беттередж, если только оно одно способно привести нас к истине? Не перебивайте! Поведение Рэчел совершенно умопостигаемо, если только отдать ей должное и сначала рассмотреть его с объективной точки зрения, затем с субъективной и под конец – с объективно-субъективной. Что нам известно? Нам известно, что пропажа Лунного камня в четверг утром ввергла Рэчел в состояние нервного возбуждения, от которого она до сих пор не оправилась. Вы пока не возражаете против объективного взгляда? Отлично, тогда… Не перебивайте! Раз она пребывает в состоянии нервного возбуждения, с какой стати мы должны ожидать от нее обычного прежнего поведения по отношению к окружающим? Отталкиваясь от внутреннего состояния, к чему мы приходим? Мы приходим к субъективному взгляду. Вы же не станете оспаривать субъективный взгляд? Прекрасно. И что из этого следует? Боже праведный! Из этого, разумеется, следует объективно-субъективная трактовка! Рэчел, если все называть своими именами, вовсе не Рэчел, а Некий Образ. Можно ли обижаться на дурное обращение со стороны Некоего Образа? Только если тебе не хватает рациональности, но в ее отсутствии, Беттередж, вы не можете меня обвинить. Тогда что мы получаем в итоге? В итоге мы получаем, что вопреки узости вашего ограниченного английского ума и предрассудкам я чувствую себя совершенно счастливым и удовлетворенным. Где мой херес?
К этому времени мой ум находился в таком виде, что я уже не мог сказать, кому он принадлежал – мне или мистеру Фрэнклину. В этом прискорбном состоянии я исхитрился предпринять три заслуживающих называться объективными действия. Я принес мистеру Фрэнклину его херес, уединился в своей комнате и выкурил трубочку, почувствовав такое облегчение, какого не испытывал никогда в жизни.
