Вы напрасно подумали, что тем самым я отделался от мистера Фрэнклина. Скитаясь по комнатам, он снова дошел до передней, почуял запах моей трубки и вспомнил, что по простоте душевной отказался от курения ради мисс Рэчел. В мгновение ока он ворвался ко мне, вооруженный портсигаром и легким безбожным французским остроумием, всегда направленным на один и тот же извечный предмет:
– Дайте мне огня, Беттередж. Как курильщик с таким стажем, как у меня, мог так долго не замечать, что принцип общения с женщинами лежит на дне портсигара? Следите за моей мыслью, и я докажу это, не тратя много слов. Вы берете сигару, пробуете ее, она оставляет желать лучшего. Что вы с ней делаете? Выбрасываете и пробуете другую. Теперь следите за аналогией! Вы избираете женщину, пробуете ее, она разбивает вам сердце. Глупец! Следуйте уроку портсигара – бросьте ее, найдите себе другую!
Я только покачал головой в ответ. Чрезвычайно остроумно, да только мой личный опыт говорил совершенно иное.
– Я не раз ощущал искушение применить вашу философию, мистер Фрэнклин, – сказал я, – к покойной миссис Беттередж. Однако закон настаивает на том, чтобы вы докурили выбранную вами сигару до конца, сэр.
И подмигнул, дабы подчеркнуть свое высказывание. Мистер Фрэнклин разразился хохотом. Мы веселились, как сверчки за печкой, пока не замедлила проявить себя очередная сторона его характера. Так мы с юным господином проводили время до появления новостей из Фризингхолла (сержант и садовник тем временем ожесточенно спорили о розах).
Фаэтон, запряженный пони, вернулся на добрых полчаса раньше, чем я ожидал. Миледи решила погостить в доме сестры. Грум привез два письма: одно адресованное мистеру Фрэнклину, другое – для меня.
Письмо для мистера Фрэнклина я отправил в библиотеку, куда скитания по дому занесли его во второй раз. Свое письмо прочитал у себя в комнате. Выпавший из конверта чек дал понять (прежде, чем я успел ознакомиться с содержанием самого письма), что отлучение сержанта Каффа от дела о пропаже Лунного камня решенный вопрос.
Я отправил человека в оранжерею с просьбой переговорить с сержантом с глазу на глаз. Когда он явился, разум его все еще был занят спором с садовником о диком шиповнике. Сыщик заявил, что в жизни не сталкивался и вряд ли столкнется с подобным упрямством. Я попросил его не отвлекаться в нашем разговоре на дрянные пустяки и сосредоточить внимание на действительно серьезном вопросе. После этого он достаточно опомнился, чтобы заметить письмо в моих руках.
– Ага! – сказал он утомленно. – Вы получили известие от ее светлости. Касается ли оно меня, мистер Беттередж?
– Судите сами, сержант.
Я зачитал письмо (с нажимом и расстановкой), гласившее следующее:
«Мой дорогой Габриэль, прошу вас сообщить сержанту Каффу, что я исполнила данное ему обещание и могу сообщить результат касательно Розы Спирман. Мисс Вериндер торжественно клянется, что ни словом не обменялась с Розанной наедине с тех самых пор, когда эта несчастная женщина ступила на порог моего дома. Они не виделись – даже случайно – в тот вечер, когда пропал алмаз. Между ними не было никаких разговоров, начиная с утра четверга, когда поднялся переполох, до двух часов дня субботы, когда мисс Вериндер покинула нас. Вот что я дословно услышала от дочери, неожиданно объявив ей о самоубийстве Розанны Спирман».
Дочитав до этого места, я поднял глаза на сержанта и спросил, что он думает.
– Если я выскажу свое мнение, оно лишь обидит вас. Продолжайте, Беттередж, – попросил сержант с возмутительным смирением, – продолжайте.
Вспомнив, что этот человек имел нахальство жаловаться на упрямство нашего садовника, я хотел было «продолжить» в иных выражениях, не содержащихся в письме миледи. Однако на этот раз моя христианская добродетель устояла. Я не стал отклоняться от текста письма.
«Применив подход, который офицер полиции считал наиболее желательным, я поговорила с Рэчел так, как сама считала нужным, чтобы пронять ее. Я два раза, пока моя дочь еще находилась со мной под одной крышей, наедине предостерегала ее, что она подвергает себя невыносимым и унизительным подозрениям. Теперь я без обиняков дала понять, что сбылись самые худшие мои опасения.
Ее ответ на это, подкрепленный торжественной клятвой, невозможно истолковать двояко. Во-первых, она не должна денег ни одной живой душе. Во-вторых, алмаза нет у нее сейчас и не было с тех пор, как в среду вечером она оставила его в шкафчике.
Признания моей дочери дальше этого не идут. На мои просьбы объяснить исчезновение алмаза она отвечает упорным молчанием. На мои призывы рассказать, чтобы не мучить себя, отказывается и плачет. «Наступит день, и вы узнаете, почему мне нет дела до того, что меня подозревают, и почему я ничего не говорю даже вам. Я многим заслужила жалость матери, но не сделала ничего такого, что заставило бы ее краснеть» – вот ее собственные слова.
