Лунный камень полностью

– Если угодно, Рэчел, сплетники утверждают, что Лунный камень заложен у мистера Люкера и что заложил его я.

Рэчел, вскрикнув, вскочила на ноги. Она несколько раз посмотрела то на мистера Годфри, то на мою тетю безумным взглядом, словно действительно потеряла рассудок.

– Молчите! Не трогайте меня! – воскликнула она, отшатываясь от всех сразу (я бы сказала, как загнанный зверь) в угол комнаты. – Это моя вина! И я сама должна ее исправить. Я жертвовала собой – это мое право. Но теперь пострадает невинный человек. Если сохранить тайну, его доброе имя будет уничтожено… О, боже, какой ужас! Я этого не вынесу!

Тетя привстала с кресла и тут же опустилась обратно. Она тихо окликнула меня, указав на маленький флакон в корзине с рукодельем.

– Скорее! – прошептала она. – Шесть капель с водой. Пока Рэчел не видит.

В других обстоятельствах просьба показалась бы мне странной. Но сейчас думать было некогда, требовалось срочно нести лекарство. Милый мистер Годфри невольно помог мне скрыть мои действия от Рэчел, обратившись к ней со словами утешения на другом конце комнаты.

– Правда-правда, вы преувеличиваете, – услышала я. – Моя репутация слишком велика, чтобы ее разрушили жалкие сплетни, о которых через неделю забудут. Не будем больше об этом говорить.

Даже подобное великодушие не тронуло ее. Рэчел поступила только хуже.

– Я должна это прекратить и прекращу, – сказала она. – Мама! Слушай, что я скажу. Мисс Клак! И вы слушайте. Я знаю, чья рука взяла Лунный камень. Я знаю… – Она сказала эти слова с нажимом и, одержимая гневом, топнула ногой. – Я знаю, что Годфри Эблуайт невиновен. Отвезите меня к мировому судье, Годфри! Отвезите, и я повторю это под присягой!

Тетя перехватила мою руку и прошептала:

– Встаньте между нами на минуту-другую. Загородите меня от Рэчел.

На ее лице появилась синюшность, которая меня встревожила. Тетя заметила мой испуг.

– Капли подействуют через одну-две минуты, – сказала она, прикрыла глаза и стала ждать.

Тем временем милый мистер Годфри продолжал увещевать Рэчел.

– Нельзя, чтобы публика связывала вас с таким делом. Ваша репутация, дражайшая Рэчел, слишком чиста и возвышенна, чтобы разменивать ее по пустякам.

– Моя репутация! – расхохоталась она. – Вы это серьезно? Меня обвиняют не меньше вашего, Годфри. Лучший сыщик Англии заявляет, что я сама у себя украла алмаз. Попросите его высказать свое мнение, и вы услышите, что я заложила Лунный камень, чтобы расплатиться с долгами! – Она замолчала, подбежала к матери и упала перед ней на колени. – Ох, мама, мамочка! Я верно сошла с ума, коль даже сейчас не выдаю тайны? – В пылу она не заметила состояния матери. Тут же снова вскочила на ноги и в мгновение ока очутилась рядом с мистером Годфри. – Я не позволю, чтобы вас… я не позволю, чтобы по моей вине обличили и бесчестили невиновного. Не хотите ехать со мной к судье, заявите о вашей невиновности в письменном виде – я подпишу. Сделайте, как я говорю, Годфри, или я сообщу об этом во все газеты и буду кричать на улицах!

Совесть ли заговорила устами Рэчел? Нет, это была всего лишь истерика. Податливый мистер Годфри успокоил ее, взяв листок бумаги и составив заявление. Рэчел с лихорадочной торопливостью расписалась под ним.

– Показывайте, кому хотите. Обо мне не думайте, – сказала она, подавая ему бумагу. – Боюсь, Годфри, что я была к вам несправедлива в своих мыслях. Вы великодушнее и лучше, чем я думала. Приезжайте к нам, когда представится возможность, и я постараюсь загладить причиненную вам несправедливость.

Она подала ему руку. Увы и ах, как греховна наша природа! Увы и ах, мистер Годфри! Он не только забылся и поцеловал ее руку, но и перешел на ласковый тон, что в таком положении по сути означало уступку греху.

– Приеду, дорогая моя, но при условии, что мы более не будем обсуждать эту ненавистную тему.

Я впервые увидела и услышала нашего христианского витязя таким заискивающим.

Прежде чем кто-либо успел произнести хоть еще одно слово, всех заставил вздрогнуть громкий стук в парадную дверь. Я выглянула в окно и увидела перед домом Мирскую суету, Искушение плоти и Козни дьявола в облике кареты с лошадьми, напудренного лакея и трех дам, одетых в такие откровенные наряды, каких я не видывала за всю свою жизнь.

Рэчел вздрогнула, но взяла себя в руки.

– Это за мной – на выставку цветов, – сказала она, подойдя к матери. – Можно перед уходом сказать одно слово, мама? Я не очень вас расстроила?

(Как отнестись после всего случившегося к моральному бесчувствию такого вопроса – с сожалением или порицанием? Я склоняюсь к милосердию. Давайте ее пожалеем.)

Капли возымели действие. Цвет лица тетушки стал прежним.

– Нет-нет, милая моя. Поезжай с подругами, развейся.

Дочь наклонилась и поцеловала мать. Когда Рэчел подошла к выходу, я уже передвинулась туда от окна. В ней произошла новая перемена – она была в слезах. Внезапное смягчение ее каменного сердца вызвало у меня участие. Мне захотелось сказать несколько важных слов. Увы! Мое искреннее сочувствие обернулось новой обидой.