– С чего вы взяли, что меня нужно жалеть? – язвительно прошептала она, направляясь к двери. – Разве вы не видите, как я счастлива? Я еду на выставку цветов, Клак, и в целом Лондоне ни у кого нет шляпки красивее моей.
Довершив глупую издевку воздушным поцелуем, она вышла вон.
Ах, если бы я могла описать мое сострадание к этой несчастной, заблудшей девушке. Вот только слов недостает мне в той же мере, как и денег. Позвольте лишь сказать, что мое сердце обливалось за нее кровью.
Возвращаясь к тетушкиному креслу, я заметила, что мистер Годфри что-то потихоньку ищет в разных местах комнаты. Он нашел то, что искал, прежде чем я успела предложить помощь. Мистер Годфри подошел ко мне и тетушке, держа свое заявление в одной руке и коробку спичек в другой.
– Дорогая тетя, небольшой заговор! – сказал он. – Дорогая мисс Клак, безгрешный обман, который простит даже ваша высокая нравственная добродетель! Прощу вас позволить Рэчел считать, что я принимаю бескорыстное самоотвержение, с каким она подписала эту бумагу. Прошу вас также быть свидетелями, что я уничтожил ее в вашем присутствии, не покидая этого дома.
Он зажег спичку, поднес ее к бумаге и сжег документ на тарелке.
– Любые пустяковые неприятности, с которыми я могу столкнуться, ничто в сравнении с необходимостью предохранить ее чистое имя от мирской грязи. Смотрите! От бумаги осталась безобидная кучка пепла, и наша дорогая, порывистая Рэчел никогда не узнает о содеянном. Что вы чувствуете? Бесценные друзья мои, что вы сейчас чувствуете? У меня лично сейчас на душе легко, как у мальчишки!
Он озарил нас своей прекрасной улыбкой, протянул руку моей тетушке и протянул руку мне. Я была слишком тронута его благородством, чтобы говорить, и прикрыла глаза. В духовном забвении я поднесла его руку к своим губам. Он мягким шепотом удержал меня. О, какое наслаждение, какое чистое, неземное наслаждение! Я присела – уже и не помню на что, – полностью утонув в своих возвышенных чувствах. Когда я снова открыла глаза, это было сродни спуску с небес на землю. В комнате осталась только я да тетя. Мистер Годфри ушел.
На этом бы и поставить точку. Мне следовало бы закончить рассказ описанием благородного поведения мистера Годфри. К сожалению, принуждаемая к тому чеком мистера Блэка, я вынуждена открыть много-много больше. Неприятные открытия, которые мне суждено было сделать во время визита на Монтагю-сквер во вторник, еще не закончились.
Оставшись наедине с леди Вериндер, я, естественно, заговорила о ее здоровье, осторожно коснувшись странного волнения, с которым она пыталась скрыть свое недомогание и принятое лекарство от своей дочери.
Ответ тетушки сильно меня удивил.
– Друзилла, – сказала она (если я еще не называла данное мне при крещении имя, то вот оно), – вы затронули – уверена, что совершенно нечаянно – болезненную тему.
Я тотчас поднялась. Тактичность не допускала иного выхода, кроме как извиниться и уйти. Леди Вериндер остановила меня и снова усадила на место.
– Вы подсмотрели секрет, которым я поделилась с моей сестрой миссис Эблуайт и моим юристом мистером Бреффом, и ни с кем больше. Я доверяю их умению хранить тайну, а посвятив вас в подробности, доверюсь вашему тоже. У вас еще есть сегодня какие-нибудь срочные дела, Друзилла, или вы располагаете временем?
Чего и говорить – мое время перешло в полное распоряжении тетушки.
– Тогда побудьте со мной еще часок. Я расскажу вам кое-какие печальные вещи. И потом попрошу вас, если не возражаете, об услуге.
Излишне говорить, что я была далека от возражений и была полна желанием помочь.
– Подождите здесь. Мистер Брефф приедет в пять. Вы сможете засвидетельствовать мою подпись под завещанием.
Под завещанием! Мне немедленно пришли на ум капли, которые я заметила в ее корзинке с рукодельем, синюшный оттенок на ее лице. Мои мысли озарил свет – не от мира сего, но пророчески исходящий из еще не выкопанной могилы. Я поняла, в чем состоял секрет моей тетушки.
Сочувствие к бедной леди Вериндер не позволило мне даже заикнуться о том, что я догадалась о печальной истине еще до того, как она раскрыла рот. Я молча ждала и мысленно приготовилась произнести при первой же возможности несколько подкрепляющих слов, ощущая себя готовой исполнить, невзирая на страдания, любой долг, какой от меня потребуется.
– Я уже некоторое время серьезно больна, Друзилла, – начала моя тетя. – И что самое странное, сама того не замечала.
Мне пришли на ум многие тысячи людей, больных духовно, стоящих на пороге гибели и тоже этого не замечающих. Страшно подумать, что моя родная тетя, возможно, была одной из них.
– Да, дорогая, – печально сказала я. – Да.
– Вы ведь знаете, что я привезла Рэчел в Лондон искать совета врачей. Я сочла необходимым проконсультироваться с двумя из них.
С двумя врачами! Но ни с одним (при состоянии Рэчел) духовником!
– Да, дорогая? – повторила я. – Да?
