Я приехала домой, отобрала и снабдила пометками первый комплект сочинений и отправилась назад на Монтагю-сквер, везя в саквояже дюжину произведений, равных которым не видела в литературе ни одной европейской страны. Отсчитала извозчику ровно столько, сколько полагается. Он принял деньги с проклятьями, в ответ на что я немедленно вручила ему трактат о вежливости. Приставь я к его виску пистолет, этот негодник был бы меньше поражен. Он вскочил на козлы и погнал лошадь прочь, возмущенно изрыгая непристойности. И зря, должна я сказать. Я успела наперекор ему забросить в открытое окно кэба еще один трактат.
Дверь открыл слуга – к моему великому облегчению, не особа с бантами и лентами, а лакей. Он сообщил, что леди Вериндер заперлась с доктором и до сих пор не выходила. Юрист, мистер Брефф, прибыл минутой раньше и ждал в библиотеке. Меня отвели туда же.
Мистер Брефф удивился моему появлению. Он семейный адвокат, и мы не раз прежде встречались под крышей дома леди Вериндер. Мне горько говорить, но этот человек состарился и поседел на службе мирской суеты. На работе он был признанным оракулом Закона и Мамоны, а в часы досуга был способен прочесть пустячный роман, а нравоучительную брошюру разорвать.
– Вы к нам надолго, мисс Клак? – поинтересовался он, глядя на мой саквояж.
Открыть такому человеку содержимое моего бесценного багажа означало бы напроситься на поток оскорблений. Я спустилась до его грешного уровня и объяснила, по какому делу приехала.
– Моя тетя сообщила, что собирается подписать завещание. Она была так добра, что попросила меня быть свидетельницей.
– Ну да, ну да. Что ж, мисс Клак, вы нам подойдете. Вы совершеннолетняя и не имеете никакой финансовой заинтересованности в наследстве леди Вериндер.
Никакой финансовой заинтересованности в наследстве леди Вериндер! О-о, с какой благодарностью я восприняла эту новость! Если бы моя тетушка, владеющая тысячами фунтов, вспомнила обо мне, бедняжке, для кого и пять фунтов серьезные деньги, если бы мое имя появилось в строке напротив небольшой завещанной суммы, мои враги еще, чего доброго, вообразили бы, что я нагрузилась самыми драгоценными сокровищами из своей библиотеки и растранжирила часть скудных сбережений на извозчика совсем по другим соображениям. А так даже самые жестокие циники среди них не посмеют усомниться. Так-то оно много лучше! О-о, истинно, истинно, так оно много лучше!
От утешительных размышлений меня оторвал голос мистера Бреффа. Мое раздумчивое молчание, похоже, стало непереносимо этому суетному человеку и побудило его заговорить со мной против собственного желания.
– Ну-с, мисс Клак, каковы последние новости в филантропических кругах? Как себя чувствует ваш друг, мистер Годфри Эблуайт, после трепки, которую ему задали злодеи на Нортумберленд-стрит? Ей-богу, об этом щедром джентльмене в моем клубе рассказывают прелесть какие истории!
Я не реагировала на тон, которым было сказано о моем совершеннолетии и отсутствии финансовой заинтересованности в наследстве. Однако тон, которым юрист отзывался о дорогом мистере Годфри, переполнил чашу моего терпения. Считая себя обязанной после всего, что происходило в моем присутствии после обеда, защитить честное имя моего бесценного друга от любых поползновений, я, признаться, сочла себя также обязанной дополнить этот праведный шаг острым выпадом против мистера Бреффа.
– Я живу вдали от мирской суеты и не имею чести, сэр, состоять в каком-либо клубе. Зато мне известна история, на которую вы намекаете, и я знаю, что свет не видывал более гнусной лжи.
– Да-да, мисс Клак, вы, конечно же, верите в своего друга. Это вполне естественно. Но остальное общество мистеру Годфри Эблуайту будет не так легко убедить, как членов дамского благотворительного кружка. Внешние улики говорят против него. В момент пропажи алмаза он находился в доме. И после этого первым вернулся в Лондон. Так эти уродливые обстоятельства, мадам, выглядят в свете последующих событий.
Его, конечно, следовало остановить, пока он не зашел еще дальше. Мне надо было сказать ему, что он рассуждает, не ведая о доказательстве невиновности мистера Годфри, предоставленном единственным лицом, которое только и может утверждать, что несомненно положительно знакомо с предметом. Увы! Я не устояла перед соблазном изящно подвести законника к осознанию собственного заблуждения. С совершенно невинным выражением я спросила его, что он имел в виду, говоря о «последующих событиях».
