– Я ей яичко под самый крестик закопала! – говорила девочка.
– А я свечечку в ногах, на камушке, прикрепил, – вторил брат.
– Мамка, достанет она, а?.. Поиграет яичком-то? – допытывалась Марфуша.
– Как Бог, Отец Небесный, ей дозволит, – отвечала мать. – Она тихое дите была, Божие!.. По пятому-то годочку как молитвы знала! Отче, Богородицу, Троицу – все без запиночки говорила… Ежели угодны Творцу Милосердному чистые детские душеньки, наша Машутка беспременно в ангельчиках у Него состоит, – вздохнула говорившая и, обернувшись, высвободила руку и еще раз покрестилась на церковь и на могилку дочери.
– Оттого, может, у нее, у Машутки нашей, вся могилка травкой зеленой-презеленой покрыта, – предположил Митя.
– Да, всех зеленей! – вскричала девочка.
– А у креста, по правую руку, подснежничек уж расцветает, – прибавил ее братишка. – Что белая звездочка распустился, такой красивый цветик!.. Мы его не тронули.
– Ну как можно трогать, покойничков обижать!.. С могил никому нельзя цветов обрывать, – согласилась мать и прибавила: – Беги вперед, Митюша! Скажи бабке, чтобы на стол сбирала: как приду, так разговляться станем.
Верст за сотню от деревенской церкви эту самую пасхальную ночь одна коротала, поджидая своих от обедни, Катерина Алексеевна Арданина – та самая молодая женщина, о которой рассказывала своей соседке бывшая кормилица умершей дочери Арданиных. Катерина с матерью и сестрой выехали в деревню, по обыкновению своему, перед Пасхой; они всегда, не дожидаясь распутицы, с последним санным караваном оставляли Петербург, чтобы дышать деревенской, здоровой весной вместо сырых и гнилых испарений; муж ее, связанный службой, приезжал позже. Но на этот раз они плохо рассчитали время: ранняя оттепель так испортила грунтовые дороги, по которым приходилось ехать верст семьдесят, так быстро распустила реки, что пришлось против воли пережидать в большом уездном городе дольше, чем предполагалось по обычному маршруту. Несколько дней в этом с детства знакомом им городе Арданина с семейством, всегда проездом, живали у родной своей тетки, генеральши Мауриной – особы, пользовавшейся широкой известностью во всей губернии и далее ее как по своей благотворительности, так и по гостеприимству.
Дом Мауриных десятки лет стоял полною чашей на главной улице родного города, еще издали привлекая внимание и величиной своей, и прекрасным садом вокруг него. В прежние годы привлекал он также и оживлением своим, вечной веселостью многочисленных обитателей, но в последнее время старушка-хозяйка угомонилась, и особняк редко блистал светом окон в обоих этажах своего нарядного фасада.
В эту холодную весеннюю ночь, однако, дом ярко был освещен с парадного подъезда: по случаю приезда гостей, сестры и двух племянниц, Александра Владимировна Маурина приготовила парадные разговения. От обедни к ней ждали многих приглашенных; в верхнем этаже, в парадных покоях, накрыт был богатый стол, отягченный всякими яствами, но нижний этаж, отданный в распоряжение Анны Владимировны и дочерей ее, пока был темен и тих…
Тихо-то в доме всюду было; даже прислуга – и та вся почти ушла по церквам встречать Светлый праздник, кто молитвой, а кто и болтовней да пересудами над охраняемыми куличами. Во всем доме оставались один лакей в передней, старая экономка да горничная приезжих, специально оставленная ради услуг Катерине Алексеевне, упорно не желавшей идти к утрене. Арданина, едва оставшись одна, поспешила разрешить прислужнице идти куда угодно: наверх ли, болтать с экономкой, или совсем из дому. Ей это было совершенно безразлично, лишь бы ее никто не тревожил в столь тяжкую для нее ночь. Прощаясь с матерью, Катерина постаралась ее успокоить своим наружным спокойствием; она прикинулась хладнокровной, усталой, уверила всех, что тотчас же ляжет спать, а к их возвращению из церкви встанет, выспавшись, бодрая и готовая разговляться с аппетитом…
Она и в самом деле собиралась так сделать, да как-то не пришлось. Что за толк ложиться в постель, чувствуя, что не заснешь? Сна не было и в помине у молодой женщины, мучимой воспоминаниями, бурными чувствами, тревожными вопросами… Катерина Алексеевна ходила по комнатам нижнего этажа долго, до устали. Сначала она прислушивалась к шуму на улицах, к радостной праздничной суете, долетавшей извне, к быстрым шагам спешивших в храмы, к стуку экипажей, изредка гремевших в одном направлении, к собору, куда поехали и ее домашние. Собор стоял довольно далеко, над рекою; Арданиной он был хорошо знаком, и она могла представить себе ясно всех, кто там был теперь, и все, что происходило внутри. Она и представляла – не намеренно, а невольно представляла, обращаясь мыслью к матери, к близким своим, свет и ликование, которое готовилось и в соборе, и в десятках других церквей округи, в богатых и бедных храмах по всей земле русской, в сотнях тысяч христианских собраний по всему лицу мира в эту торжественную, светлую ночь.
