Ну, теперь уж недолгонько ждать-то. Давно уж перехристосовались все в ярко пылавшей церкви. Обедня кончается; сейчас дьячок со старостой, с учителем школьным да с отставным унтером «Спаси Господи люди Твоя» затянут, и выйдет причт со святой водой над пасхальной снедью «Христос Воскресе» петь. В рядах хозяек движение; чаще засветились огоньки, каждая грошовая свечечка желтого воску теплится и славит Бога своим огоньком, сливаясь в великом море сиянья, разлитого над Русью в эту Великую ночь.
Две женщины, обе молодые, приютились за углом церкви в амбразуре окна, в виду погоста и кладбища с его лесом покосившихся черных и белых крестов, с несколькими памятниками и оградами вкруг барских могилок.
Женщины вели беседу, пользуясь тем, что с их мест все равно службы не видать. Маленькая девочка, положив головенку к матери на колени и прикрывшись полушубком, долго глядела на красные яйца, разложенные вокруг миски с творожной пасхой, представляя себе, которым яичком она разговеется, а которым с братишкой биться станет и других мно-ого яиц себе набьет, – да и задремала. А Митюха, мальчуган постарше, новые лаптишки оттоптал, бегая от церкви к мамке и обратно; он усердно утреню и обедню отстоял и обещался прибежать перед тем, как батюшке выйти. Матери этих детей другая, бездетная бабенка рассказывает, как она в кормилицах, «в городу жила», у одной из их соседок-помещиц девчонку кормила и как эта девочка – Царствие Небесное ее ангельской душеньке! – вот ровнешенько год, об эту самую светлую ночку, померла…
– И такая-то печаль, такая-то ужасть на матушку ейную, на Катерину Алексеевну, напали, – рассказывала бабенка, – что не могла она ни на похоронах, ни на поминаниях бывать. Как запоют, эт-то, «Христос Воскресе из мертвых и сущим во гробех живот даровал», она вскрикнет и хлоп на пол, где стоит… Такая-то беда да страх с нею нам был!.. Уж не знаю, как ее ныне Бог милует, а в прошлую Пасху она так и не смогла ни одной службы отстоять. И с чего, кажись бы, этим словам ужасаться?.. Самые такие утешительные слова. А Катерина Алексеевна всё ничего, а как доходит до этого – силушки ее не хватает. «Не могу, – сказывала, – я этого слушать! Зачем для всего света Он смертью смерть попрал, и Лазаря воскресил, и всему миру жизнь даровал – а мне не захотел моей дочки сохранить? Отнял-де у меня мово ребеночка. Не услышал ни слез моих, ни молений!»
– Ишь, грех какой! – рассуждала слушавшая. – Разве ж можно Господу Богу указывать?.. Его святая воля!
– Да уж ей это все говорили – и матушка ейная, Анна Владимировна, и сестрица, барышня Лизавета Алексевна, и супруг ихний, хороший барин такой, добрый… Тоже крепко по дочери убивался, но до такого греха себя не допущал. Даже нянюшка Настасья Артемьевна – все часто говаривали и на ум наставляли, но ничегошеньки поделать не смогли. Так я от них пред Вознесением пред самым уезжала, и ни единого разочку Катерина Алексеевна ни у одной службы не побывала.
– Ожесточение, – решила ее слушательница. – Да что у ней, еще детки-то есть?
– Да в том-то и причина, что нету их! Были двое еще сынков старшеньких – оба померли. Один уже годков пяти никак был… Что ли, не помнишь, за прошлым летом бегал тут с отца Мефодия ребятенками?
– Да-да-да!.. Поди ведь, кому что от Бога: у бар не живут детки, а как при нашей бедноте, вон у Пахомкиной Анисьи, что ни год – в избе новый горлодер орет. И все живы, все есть просят!.. Научить разве ее подкинуть ребятенка барам, как приедут они в свою усадьбу? Приедут об это лето, что ль?
– Приедут! Должно, приедут. Завсегда ведь бывало, что к Пасхе приезжали… Никак отец Мефодий вышел?
Бабенка встала заглянуть, что делается в церкви, и в ту же минуту Митька подскочил со словами:
– Идет батюшка куличи святить, идет!
– Марфушка, вставай! Поп идет!.. – толкнула мать спавшую девочку, и все встрепенулось, все ожило.
Священник с крестом, кадильницей и кропилом обходил толпу, славя Воскресение Христово и кропя во все стороны.
Заря занималась. Огненная полоска с востока окрашивала выяснявшиеся облака; четвертушка луны тускнела и становилась прозрачнее, а на земле все отчетливее выступали цвета и предметы, принимая свою натуральную окраску, выделяясь яснее из белесоватых туманов холодной ночи. В промежутках пения и возгласов: «Христос Воскресе!.. Воистину Воскресе!» – слышалось другое, неумолчное, звонкое пение: по всей окрестности заливались горластые петухи, по-своему прославляя наступавшее светлое утро.
Народ расходился. Все поля вкруг погоста светились огненными точками: каждому хотелось донести Христов огонек из церкви до дому.
– Мамка, а мамка!.. А я свою свечку лучше Машутке на могилку снесу, – предложил Митюха. – Я живо тебя догоню.
– И меня возьми, Митька! И я к Машутке хочу! – взмолилась девочка.
– Ну-ну! Только не валандайтесь. Поскорее… На́ вот, Марфуша, снеси ей яичко красное, зарой под крестиком, – сказала мать, сбирая пожитки.
Недалеко отошли бабы от ограды, как уж дети догнали их, побывав на могилке прошлой осенью умершей сестры, пятилетней Машутки.
