– Нет, я не больная. Прежде была больная, когда здесь жила… Теперь я умерла – и лежу!
«Сумасшедшая!» – в ужасе решила Арданина. Но все же, руководимая различными чувствами и любопытства, и страха, и жалости, продолжала говорить:
– И долго ты здесь хочешь стоять?.. Войди в комнату, ведь ты замерзнешь.
Девочка покачала белокурой, гладко расчесанной головкой.
– Я скоро уйду, – сказала она.
– И куда же ты пойдешь?
– На кладбище.
– Что ж ты там будешь делать?
– Лежать! – был ясный и бесстрастный ответ.
Никак не удавалось сбить ребенка с этой уверенности. Арданина в сильном волнении, почти в испуге, начала доказывать малютке:
– Зачем же ты будешь лежать на кладбище? На кладбище лежат мертвые, а ты живая…
– Я не живая, я мертвая! – заявила тотчас девочка.
– Да какая же ты мертвая, девочка, Бог с тобой!.. Мертвые не ходят, не говорят, не едят, – убеждала Арданина.
– Я и не ем! – покачала головой ее странная собеседница.
– Да, но можешь есть!.. Вот ведь ходишь и говоришь. Как же ты можешь разговаривать, если ты мертвая?
– Я и не могу, – прошептал ребенок. – Я здесь не могу, если мне не велят…
– Велят?.. Кто же тебе велит? Здесь не можешь?.. А где же можешь? – бессознательно повторяла Арданина.
– Не здесь… Там могу, – неопределенно отвечала девочка.
Но Катерина Алексеевна, убежденная, что имеет дело с маленькой юродивой, уже не слушала ее, думая свои горькие думы.
«Вот, – думалось ей, – также “справедливость”, “высший разум”! У несчастных бедняков живут помешанные дети, идиоты от рождения, а моя девочка – вымоленная, желанная – умерла!»
Тяжкая горечь подымалась со дна ее наболевшей души.
Девочка все стояла неподвижно за сквозной калиткой. Занимался рассвет; движение на улицах усиливалось: народ возвращался из церквей.
«Надо попросить кого-нибудь из тетушкиных людей проводить бедняжку до дому, – подумала Арданина. – Ее, верно, кто-нибудь знает».
За углом послышались шаги. Оттуда показался высокий пожилой человек в чистой холщовой рубахе и с окладистой седой бородой, красиво расчесанной лопастью. Он шел прямо, мерно и остановился лишь у самой калитки. Катерине Алексеевне показалось, что она знала этого красивого старика. В том ничего не могло быть удивительного: она многих старожилов знала в этом перепутном для них городе.
Он поклонился и сказал, как и девочка:
– Христос Воскрес, барыня!
– Воистину Воскрес! – и ему ответила Арданина и сказала, указывая на девочку: – Не знаете ли вы, чей это ребенок?
Старик посмотрел и сказал:
– Знаю. Это из нашей деревни, старостихи Марфы дочь.
– Ах! Как я рада. Так не возьметесь ли вы ее довести до дому, до матери?.. А то бедняжка попала сюда как-то одна, верно из церкви забрела. И ведь она, кажется, юродивая, – тихо сообщила Арданина.
– Божие дитя! – выговорил старик.
– Да вы послушайте, что она про себя рассказывает.
Арданина снова обратилась к ребенку:
– Девочка, откуда ты?
– С погосту, с кладбища, – повторил тотчас ребенок.
– Что ты там делаешь?
– Лежу.
– Ты живая?
– Нет… Я мертвая!
Но тут прохожий старик прервал ребенка:
– Не дело, дитятко, сказываешь! Разве у Бога есть мертвые?
– У Бога нет! На земле есть, – без запинки отвечала девочка.
– Ну так и пойдем к Богу, Машутка! – предложил старик и взял ее на руки.
Ребенок радостно прильнул к его плечу. Прохожий поклонился низко и сказал:
– Прощайте, сударыня! Помяните в молитвах Мануила Геронтьева и младенца Марию.
И мерным шагом старик пошел вперед с ребенком на руках и скрылся за поворотом переулка.
В ту же минуту стук экипажа раздался у подъезда, дом осветился, и горничная появилась на крыльце.
– Пожалуйте, Катерина Алексеевна, разгавливаться!.. Маменька, тетушка от обедни приехали. А уж я испужалась: искала вас, искала!.. А вы вот где!
Арданина машинально, вся под влиянием изумления и еще какого-то жуткого чувства, сути которого она не могла бы определить, вернулась в дом. Она вошла к себе в спальню, чтобы оправиться, а сама все думала, какой странный старик сейчас говорил с ней. «Девочка эта… Ну, девочка юродивая, но старик – не страннее ли еще он, чем этот ребенок?» И где она знала его?..
– Сударыня! Пожалуйте, коли не почиваете! Маменька сами хотели вас проведать, да тетенька не пустили: послали меня, – раздался в дверях голос старой экономки, бывшей крепостной их деда и бабушки. – Христос Воскрес, сударыня!
Катерина Алексеевна вздрогнула: и она?.. В третий раз в эту ночь она слышит это приветствие… И в третий раз, разумеется, должна ответить: «Воистину Воскрес!» – и похристосоваться со старушкой, когда-то нянчившей ее на руках…
Вдруг Арданину осенило соображение, и она спросила:
– Скажите, Марина Яковлевна, вы знаете старика Мануила Геронтьева?
– Нашего-то бывшего управляющего? Как же, сударыня. Да я думаю, что и вы его помните… В деревне, куда вы ехать изволите, двадцать лет хозяйство вел. У дедушки вашего правой рукой состоял. Обстоятельный, честный человек был!.. Маменька ваша, помню, еще все его бородачом называли, потому как редкостная у него борода была.
