Задумчиво стала она всматриваться в светлую ночь за окнами. Рамы уже были вынуты; балконная дверь отворялась свободно. За нею безлистные деревья ясно вырезались на чистом небе, освещенном луной в последней четверти и мигавшими там и сям звездами. Палисадник выходил не на главную улицу: та шла сбоку, вдоль подъезда и большого сада, а здесь проходил пустынный переулок, на котором и днем мало было движения. Арданина приложила руку к голове – она у нее с утра болела.
«Пройтись разве?.. Может, полегчает на свежем воздухе?» – подумала она и встала, чтобы надеть теплую шаль.
За дверью балкона, совсем близко, вдруг блеснул огонек.
«Неужели уж возвращаются из церкви? – мелькнул ей вопрос. – Кажется, еще рано?.. А впрочем, тем и лучше, скорее спать ляжем».
Женщина оделась, толкнула дверь и вышла на крыльцо. Ее охватил холодный воздух, запах прелых листьев и свежей земли, только что очищенной от снега и посыпанной песком и толченым кирпичом по дорожке, огибавшей весь дом из палисадника в сад, во двор и к подъезду. Арданина сошла на дорожку и начала быстро ходить вдоль этой стороны дома, между пустыми клумбами и подстриженной сиренью, маскирующей забор. Несчастная хотела ходьбой заставить себя успокоиться, не думать, забыться, но мысли не слушались, всё возвращались к тому же, и горькие чувства не хотели ей дать покоя. Болезненно сжималось под влиянием их сердце, а голову будто стягивал огненный обруч.
Звон, веселый звон стоял над городом и раздражал Арданиной нервы.
«Чего трезвонят? Чего радуются?.. – думалось ей, и презрительно сжимались губы ее в скептическую улыбку. – Сами себя тешат, как малые дети, будущей радостью. Нет-де ныне счастья, – будет потом, придет и для нас, сиротливых и беспомощных, радость!.. Воздастся-де всем по заслугам, так будем же страдать и терпеть молчаливо, радостно славя Бога, в чаянии благ воскресения и жизни будущего века… “Блажен, кто верует, – тепло ему на свете!..”» – вздохнула она. Вот поют они теперь и повторяют в радостном самозабвении: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав!» – ярко представилось ей церковное служение.
Катерина Алексеевна в порыве чувств остановилась даже и громко прошептала сама себе торжественную песнь, которой христианское человечество славит животворящее Воскресение Господне…
И снова мелькнул огонек за палисадником ограды.
«Что там за огонь? Кто это стоит за решеткой с зажженной свечей?.. Столько времени уже мелькает. Надо взглянуть», – решила она.
И подошла к решетчатой калитке.
Оттуда, из пустынного переулка, к ней протянулась маленькая, худенькая, детская ручка со свечечкой из желтого воска.
– Христос Воскрес! – тихо вымолвил ребячий голосок.
Арданина отступила от неожиданности.
– Кто тут? – спросила она и посмотрела за калитку.
Там стояла маленькая девочка, прислонившись к столбу, просунув руку между зелеными прутьями решетки.
– Господи! Как ты сюда попала, девочка?.. Крошечная такая! И так легко одета, не прикрыта почти что!.. Тебе не холодно?
– Не холодно, – отвечал ребенок и опять протянул ей свечу. – Христос Воскрес, барыня!..
– Воистину Воскрес, детка, – машинально отвечала молодая женщина и взяла из крошечной холодной ручонки догоравшую свечу. – А это что?..
Вместе с желтой свечечкой в руке Катерины Алексеевны оказалась зеленая нежная веточка с белой звездочкой цветка.
– Откуда у тебя такой цветочек, милая? Спасибо!.. Погоди, и я тебе яичко дам. Подожди меня, миленькая.
Быстро вошла в дом Катерина Алексеевна, машинально задула свечу, веточку опустила в стакан воды, стоявший на ночном столике, и, взяв в ящике его из приготовленных там хорошеньких яиц для христосования со знакомыми детьми розовое мраморное яичко, поспешно возвратилась с ним к садовой калитке.
– Вот тебе, девочка, розовое яичко. Завтра будешь им играть! А теперь иди скорей домой, милая. Боже мой, как тебе, должно быть, холодно!.. Ты в одной рубашоночке и босая… Как это тебя мать так пустила?
Девочка взяла яичко, не глядя, сжала его в руке и вздохнула.
– Тебе холодно? Хочешь, я тебе дам платочек? – спросила Арданина, удивляясь, что в такую холодную погоду маленького ребенка, почти неприкрытого одеждой, ночью одного пустили на улицу.
– Мне не холодно! – неподвижно глядя на барыню, ответило дитя.
– Но с кем ты пришла? Как ты здесь?..
– Одна.
– Из церкви, верно?
– С погосту…
– А где ж ты живешь? Близко?
– Я не живу, – так же тихо и бесстрастно выговорила девочка.
– Близко живешь? – переспросила, не расслышав, Катерина Алексеевна.
– Я не живу! – повторила девочка явственней.
Арданина посмотрела на нее внимательно, жалостливо подумав: «Неужели бедняжка идиотка?»
– Иди скорее домой, – сказала она. – Где твой дом?
– У меня нет дома…
– Как?.. Так где же ты живешь?
– Я не живу! Я лежу, – явственно сказало дитя.
– Лежишь?.. Как лежишь? Отчего?
– Я лежу на погосте… На кладбище.
– Господи помилуй!.. – Арданина отступила, чувствуя, что холодеет. – Ты живешь на кладбище? Твой отец, верно, сторож?
– Нет, я не живу, я лежу там! – упорно повторяла девочка.
– Зачем же ты… лежишь? Разве ты больная?
