– Ах, то-то же я его узнала!.. Я сейчас была в палисаднике – голова у меня болела, так я пройтись вышла, – а он мимо в переулок шел и мне поклонился.
– Это… кто такой? – переспросила экономка.
– Да Мануил Геронтьев…
Старушка отступила в испуге.
– Сударыня! Никак этого быть не может!
– Почему?.. Я его видела. Говорила с ним.
– С нами крестная сила!.. – перекрестилась Марина Яковлевна. – Да ведь Мануил Геронтьев вот уж скоро двадцать лет как помер! Вам и десяти годков, почитай, не было, когда он, вскорости после дедушки вашего, скончался.
Катерина Алексеевна не упала в обморок. Она только страшно побледнела и опустилась в кресло, поскольку у нее подкосились ноги. Однако она заставила себя сказать:
– А!.. Ну так я, разумеется, ошиблась. Скажите маме, что я сейчас… Сейчас приду. Дуня! Дай, пожалуйста, одеколон.
Арданина подняла глаза на столик, ища склянку с одеколоном, и снова вздрогнула, увидав белый цветок в стакане и свечку желтого воска рядом с ним.
Вот! Значит, не бредила она, не сон все это!.. Господи праведный, Господи всемогущий! Кого же это она видела? Кто были те старик и девочка?..
Катерина Алексеевна встала, будто приподнятая посторонней силой: между стаканом с белой звездочкой подснежника и желтенькой изогнутой свечечкой она увидала… яичко розового мрамора! То самое яичко, которое она отдала девочке, которое та унесла с собою…
Так как же здесь оно?.. Кто и когда его сюда положил?!
Рука Катерины Алексеевны Арданиной, не творившая крестного знамения ровно год, со дня смерти ее дочери, сама собою поднялась и осенила чело крестом.
«Помяните в молитвах Мануила Геронтьева и младенца Марию», – вспомнилось ей.
И еще раз она сознательно перекрестилась.
С той Христовой пасхальной ночи она вновь обрела силу и способность молиться и надеяться, и никогда не забывала на молитве поминать завещанные на веки памяти ее имена.
Была Великая Суббота – 1600-я [36] годовщина святотатственного преступления, даровавшего спасение миру.
В Генуе храмы были переполнены народом, собиравшимся чествовать ночь Воскресения Господня. Колокола торжественно звонили, вечерние службы уже заканчивались, но оживление еще царило на улицах и в цветущих окрестностях древнего города, над которыми раскинулся темно-синий купол небес, усеянный ярко сиявшими алмазами созвездий.
В маленькой вилле, утонувшей в зелени пальм, олеандров, мирта, лавров и роз, под мраморным портиком на крыльце стоял, прислонившись к резной колонне, человек высокого роста, еще не старый, но с лицом, уже изборожденным многими морщинами – следами забот, трудов, а подчас и тяжких лишений. Он вышел вздохнуть ароматным воздухом, оживить грудь сильными, здоровыми испарениями моря… Взор его блуждал по вольному простору Генуэзского залива, по цветущим берегам и морской зыби, отливающей серебром и фосфором под дрожащими лучами звезд, – но полна была душа сосредоточенных дум и печали.
Рука его лежала на голове большой черной собаки, пристально устремившей взор в лицо хозяина. Глаза животного горели, как изумруды, в темноте ночи, в них светились глубина и сила мысли изумительные. Собака не отрывала взгляда от лица своего господина и по временам визжала или рычала, словно хотела ему сообщить что-то.
Человек этот был известным теологом, оратором, доктором, химиком, историком и лингвистом; другие считали его астрологом, алхимиком, магом и чародеем, повелителем элементов и духов, равным полубогам древности и подобным Гермесу Трисмегисту по знаниям и могуществу. Это был великий ученый Корнелий Агриппа, врач Луизы Савойской, матери Франциска I, летописец Карла V, автор труда «О сокровенной философии», почти за три столетия ранее Месмера провозглашавшего скрытые силы человека над человеком; многократный изгнанник и великий путешественник, едва не погибший на костре за то, что, будучи синдиком в Меце, спас от пламени бедную девушку, приговоренную к сожжению за колдовство. Рядом с Корнелием Агриппой сидел Мосье, его заколдованная собака-демон, описанная всеми современниками ученого, признававшими исключительные особенности их обоих.
Сам ли Мосье был оборотень, домовой в шкуре пса? Или его всезнайство исходило из магического ошейника, скрытого в его длинной и шелковистой черной шерсти, – ошейника с каббалистическими знаками на внутренней стороне его? В этом хроники не согласуются, но, как бы то ни было, Мосье служил советником, учителем и другом Корнелия Агриппы, и оба это сознавали.
Вот и в ту ночь, величайшую ночь христианского мира, Агриппа вышел, не чая ничего необычного, но черный пес его знал, что должно случиться нечто не совсем обыденное… Мосье отводил пронзительный взгляд свой от хозяина лишь затем, чтобы требовательно, нетерпеливо устремлять его в темную ночь; многозначительно взвизгивал, словно предупреждая о чьем-то появлении.
Ученый наконец обратил на пса внимание.
– В чем дело, дружище? – тихо спросил он. – Ты ждешь кого-то или извещаешь меня о прибытии гостя?.. Надо ли нам бояться того, кто придет?
