Он сосредоточенно смотрел в глаза собаки, и та ему отвечала не менее глубоким взглядом.
– Нет?.. Вижу, что нет. Тем лучше: я утомился в житейской борьбе. Устал скитаться и боюсь, что время мое сочтено… Не великой перемены страшусь я, нет! Предвечного закона нечего страшиться. Но я боюсь, что не успею выполнить своих задач: не успею передать грядущим поколениям вверенных мне знаний. Пойдем, товарищ, работать: ни дело, ни жизнь не ждут!
И Агриппа вошел в единственную комнату своего одинокого жилища, вместе и лабораторию, и кабинет для чтения и приемную для немногих посетителей, являвшихся к нему за советом, предсказанием или составлением гороскопа. Тут было все: скелеты и реторты, фолианты, глобусы и геометрические инструменты; на полках и на столах были расставлены бокалы и фляжки с таинственными амальгамами, с цветистыми эликсирами, солями и кислотами, а рядом с ними – куски разнородных металлов и банки с различными семенами и всевозможными ингредиентами. Висячая лампа в виде ладьи освещала таинственным синеватым пламенем рабочий беспорядок, пучки трав, чучела пресмыкающихся и птиц, спускавшиеся с потолка. А возле огромного стола красноватые отблески углей, тлевших в жаровне, бросали огненные искры и багряный свет на ближайшие предметы.
Ученый тотчас углубился в свои мысли и сложную работу, позабыв весь мир, а Мосье, не зная забвения, уселся сторожем на пороге и зорко глядел в темноту, поджидая неминуемого гостя.
И вот тот появился у входа в сад, вот шагнул за ограду и прямо направляется в открытые двери жилища… Пес слегка повернул голову к хозяину и предупредил его тихим ласковым рычанием.
Но Корнелий Агриппа был слишком углублен в себя, чтобы видеть что-либо или слышать.
Незнакомец вошел в район света и молча стал на пороге.
Странен был вид гостя!
Удивительные противоположности, невиданные в людях никогда, смесь отличительных свойств, совсем между собою несходных, поражала в наружности позднего посетителя. Начиная с возраста, все было в нем неопределенно, противоречиво. Он не был сед, едва ли несколько белых нитей серебрило его черные кудри, но ни бороды, ни усов у него не было. Не было также и глубоких морщин; глаза порою блистали, как у юноши, но в общем облике, в выражении лица и всей высокой согбенной фигуре сказывалось такое великое утомление, будто года лежали на нем тяжелым бременем. Его древнееврейская одежда поражала богатством тканей и драгоценностей и вместе такою ветхостью, что, казалось, она сейчас распадется лохмотьями и прахом… Но нет! Каким-то чудом восточные шелка, расшитые золотыми буквами и каббалистическими эмблемами, пурпуровая мантия-эфод, накинутая на плечи, когда-то богатые, но выцветшие сандалии держались, не распадаясь, на исхудалом бескровном теле, казалось, тоже готовом разложиться, если бы его сочленений и мускулов не сдерживало нечто более сильное, чем материальные атомы и законы физические.
Наконец глухой сдержанный лай собаки, очень похожий по тону на вопрос: «Ну что ж ты?», заставил Агриппу поднять голову и оглянуться. В ту же минуту, пораженный, он встал и пошел навстречу пришельцу, не зная, что о нем подумать. Ученый чувствовал нечто весьма близкое к страху, будто видел пред собой не живого человека, а мертвеца с глубоко запечатлевшимся выражением страдания и томительного горя на челе.
– Прости мне, Агриппа, несвоевременное мое посещение. Великая твоя слава дошла и до слуха вечного странника. Желания мои давно к тебе стремились, но выбора я не имею, – произнес посетитель голосом глухим и бесстрастным, по звуку которого тоже ничего нельзя было определить.
– Сердечно приветствую приход твой, неведомый мне странник, явившийся ко мне с ласковым словом. Боюсь только, что молва преувеличивает мои заслуги и что я не удовлетворю твоим ожиданиям, – ответил Корнелий.
– Люди и молва во все веки одинаковы: их сфера – крайности. Ты сильно любим и прославляем, но также сильно унижаем и ненавидим. Ты человек, и человеческой участи, не миновавшей самого Бога, сошедшего на землю, тоже не избегнешь.
– Я знаю. Мне доказали это долгие годы борьбы с невежеством, с равнодушием, с враждою…
Странник улыбнулся: печальна и горька была его усмешка.
– Ты мне не веришь? – огорчился ученый.
– О, верю! Твои скитания из страны в страну, несправедливость к тебе временных коронованных покровителей твоих мне ведомы. Но прости мою невольную улыбку: я столько раз слышал ребяческие жалобы на бремя лет таких, как ты, людей, едва достигших полувека, что мне, познавшему, что те лишь годы долги, которые еще не наступили, а пережитый век иль миг – все едино, без удивления слушать тебя трудно. Но я боюсь, что злоупотребляю… Прости меня за то, что так много говорю о себе.
– Так много?.. Напротив, я желал бы слышать более. Я бы просил тебя, неведомый странник, если бы смел нарушить долг гостеприимства, сказать мне, кто ты, так легко говорящий о годах и столетиях? Я знаю предание лишь об одном несчастном человеческом создании, которое имело бы право говорить так, как ты. Но я считал его сказкой!
