Со времени первой встречи молодых людей прошло около двух недель; они виделись за это время каждый день и очевидно «между собою ладили», как говорила Софья Павловна. В ежедневной близости уединенных бесед, долгих прогулок, которым никто не мог и не желал мешать, Ариан и Майя сблизились так коротко, что обоим казалось, будто они всю жизнь друг друга знали… и любили! Да, любовь с обеих сторон пришла бессознательно и вполне самобытно. Граф Карма, слепое орудие в руках сил, о существовании которых он и не подозревал, временно подпал под их волю в силу некоторых посторонних влияний, ему совершенно неведомых.
Возвратившись из-за границы в свое русское имение, где граф провел все детство и отрочество, нашел в бумагах матери несколько писем, где любовно поминалось имя Софьи Орнаевой, и тут же получил от этой дамы приглашение навестить ее в Рейхштейне. Не останавливаясь нимало на странности того факта, что он лично ничего не помнил об этой особе и никогда ее не видал, Ариан, повинуясь лишь необъяснимому влечению, решился тотчас воспользоваться приглашением Софьи Павловны, ответил, что едет, отправился в те места и чуть ли не в первый же день повстречался с Майей.
Граф Ариан был неизбалованный, честный человек. Любовь к Майе, охватившая его сразу, стала для него первым серьезным чувством. Он полюбил ее именно той искренней, беззаветной любовью, которая имела власть бороться с воспоминаниями девушки, с заветами ее прошлого и могла иметь силу побороть их, заставив Майю все забыть. Принципал Орнаевой барон Велиар недаром писал ей о Майе: «Пока ее сердце молчит, она не забудет прошлого и не изменит будущему ради настоящего…»
Вероятно, опыт показал соратника барона, что избранники их светлых противников – адептов духовных начал бытия – обезоруживаются лишь тогда, когда сами более или менее погрязают в индивидуальных, эгоистических чувствах.
Увы! Майя уж и теперь начинала забывать многое, что ею самой записано было со слов Белого брата. Она еще поддерживала память о наставлениях учителя чтением собственных дневников и сама изумлялась, как часто находила в них фразы, казавшиеся ей незнакомыми; но вот уж много дней девушка не касалась своих записей и, верно, удивилась бы, если бы ей напомнили некоторые в них строки и сказали, что они ныне именно ее касаются. «Когда на помощь темным силам пробуждаются в юношах страсти, – говорил ей когда-то Кассиний, – отречение от духовной жизни совершается незаметно. А едва наш избранный окунется в материализм окружающей жизни и постигнет сладость плотских наслаждений, его неминуемо охватывает полное забвение не только учения нашего, но и нас самих – всего, испытанного им в детстве и отрочестве благодаря общению с Белым братством…»
Еще очень недавно Майя в разговоре с отцом поминала подобные слова оставившего ее учителя; еще недавно она была убеждена, что жизнь ее пройдет одиноко, вне влияния эгоистической любви; еще недавно с ужасом говорила, что неспособна к забвению, «этой худшей из неблагодарностей», – а между тем теперь уже была на рубеже измены и отречения, хотя сама того не сознавала и никак не думала, что отношение ее к молодому графу очевидно и ни для кого не составляет тайны.
Когда гости обошли замок и восточную его башню и поднялись по витой лестнице в «залу влюбленных», огненно-алое солнце решилось наконец до половины скрыть свой диск за горизонтом, но лучи его и румяная заря заката еще долго играли на земле и небе. Большая зала со сводчатым потолком была насквозь пронизана отблесками через мозаику цветного окна. И в самом деле, освещенная фантастическим, перемежающимся светом, фреска на дальней стене, по первому взгляду, будто волновалась движением, оживлением на ней лиц. Такое расположение освещения отчасти объясняло поверье, о чем и заговорили гости Софьи Павловны. Но это не помешало дамам протестовать, уверяя, что выражения лиц на картине стали живее именно после того, когда в залу вошли поотставшие на лестнице граф Ариан и Майя.
Эти замечания подали повод к вопросам и шуткам, каковые застигли девушку врасплох.
Пораженная неожиданностью, испуганная и огорченная, Майя онемела в первую минуту; не находя слов от изумления; она хотела протестовать, в негодовании отречься от всего, но, взглянув на графа, невольно умолкла и опустила взгляд. Бледность, покрывшая было ее щеки, сменилась ярким румянцем, и вдруг Майя почувствовала в себе такое счастие, такая горячая радость охватила все ее существо, что у нее словно выросли крылья. Казалось, вот сейчас она подымется и улетит под облака, как в былое, счастливое время… Но не одна! Вместо Селии, заоблачной подруги детства, ей хотелось видеть рядом Ариана.
В эту решительную минуту благое лицо наставника и старинного друга было далеко от ее помыслов, но зато явственно мелькнуло перед ней другое, хитро улыбавшееся в низком поклоне лицо… Майя отпрянула от картины с громким криком, отмахиваясь от видения, как безумная:
– Он!.. Черный маг! Велиар!.. Дух зла!..
