Она и рада была бы упразднить такую заботу, вполне отрешиться от веры в возмездие, в бессмертие духа и загробное существование, но не могла, потому что такое отвержение казалось ей противоречием и абсурдом. Если бы учение, проповедуемое Белым братством, было пустым измышлением, из-за чего же биться со светлыми силами их противникам? В мире плоти и осязаемых фактов даже без стараний адептов темных начал торжествует зло. О чем же им хлопотать? Зачем стараться отымать духовные утешения и отвлеченные верования у идеалистов, которым и без того плохо живется на свете? Из одного лишь зловредства? Так ведь страдания и беды рушатся на безвинные головы идеалистов именно в силу их непрактичности и заоблачных стремлений; зложелателям человечества не вернее ли оставить несчастных при опасных их увлечениях, если те заблуждаются и напрасно простирают руки к пустым небесам? Очевидно, так бы и делали Черные братья, лишь смеясь над глупцами, мечтающими о призрачных идеалах, – если б точно небеса были пусты. Но нет! Темное братство изощряется над задачей отвлечь их, заставить забыть, обратиться к плотским радостям и стремлениям. Так, значит, в этом забвении, в обращении от духа к плоти и есть то зло, которое Велиар с его приспешниками стремятся нанести человечеству?
А если так, то служить им орудием – не только преступление, но и величайшее безумие!
Орнаева не была безрассудна; напротив, в ней логика и ум до сих пор преобладали над сердцем, движения которого парализовались эгоизмом. Сомнения часто тревожили ее. Теперь же искренность, убеждение и красноречие профессора подействовали отрезвляюще. Ринарди бессознательно терзал ее, открывая глаза на то, во что сам веровал, вселяя в Софью Павловну невольный страх, что она погубила себя. Она слушала, дивилась, соображала, а в душе у ней возникало эхо давно слышанного где-то и совсем было забытого великого слова: «Не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить…» [19]
Не это ли самое она творит над собою, не убивает ли вечного своего духа из-за страха в противном случае неизбежной телесной смерти?
В тот вечер Софья Павловна уехала от Ринарди сама не своя. Она даже не дождалась возвращения графа Кармы с прогулки; отговорилась сильной головной болью и распрощалась со своим родственником в очевидном волнении. Она чувствовала, что не осилить ей дум, вопросов и сомнений, наплывавших на нее невольно, как ни старалась она заглушить их. Она внутренне трепетала от страха, чтобы ее повелитель не прочел того, что в ней творилось, но не могла в душе не проклинать оков принципала и его самого, властелина своего и мучителя.
Орнаева так боялась всякого явления, от него исходящего, – отзвука насмешливого голоса или светящихся писем, а тем более облика барона, иногда пред ней мелькавшего, как накануне в башне, пугая своей реальностью, – что нарочно долго не шла к себе, беседуя, сама не зная о чем, с двумя-тремя гостями Рейхштейна, никогда не оставлявшими ее в полном одиночестве. Она даже дождалась возвращения графа Ариана и его задержала очень надолго. Софья Павловна сама себе не отдавала ясного отчета о том, что с нею творится, – но творилось что-то положительно странное. Ее тревожили беспокойные мысли, причем не о себе самой: с той самой минуты, как им мелькнул злобно-радостный взгляд на картине в башне, в красавице пробудилось раскаяние относительно Майи. Теперь, после рассказов профессора, Орнаевой страстно хотелось убедиться, что ее вмешательство в жизнь молодой девушки не нанесет той непоправимого вреда…
Продолжительный разговор с графом Кармой ее несколько успокоил. Не надо было даже обладать соображением Софьи Павловны, чтобы убедиться: юноша действует искренне, он горячо любит свою невесту и не имеет ни малейшего подозрения о том, что служит кому бы то ни было бессознательным орудием для достижения каких бы то ни было целей.
Из их разговора Орнаева вынесла убеждение, что граф Ариан де Карма лишь направлен к встрече с Майей в известный психологический момент, когда его сердце было открыто любви, когда ему опостыло одиночество последних лет его жизни, а возвращение к тихому домашнему очагу, где протекло его отрочество в тесной дружбе с матерью, еще сильнее расположило юношу к семейным привязанностям.
«Он недалек, но искренен, добр, честен и горячо ее любит… Чего же более желать? Могло быть несравненно хуже! – утешала себя Орнаева и заключила под сурдинку собственного сознания, сама себе боясь формулировать мелькнувшую мысль: – Добрые силы ее хранили! Слава богу, что покровители Майи осилили злобу врагов добра!»
Было далеко за полночь, кричали уж вторые петухи, когда Софье Павловне наконец пришлось остаться одной… Но тут ею еще сильнее овладела боязнь сна, боязнь просторной, высокой, мрачной спальни. Она сама негодовала на такое детское безумие: не все ли равно, та комната или другая?.. Разве и здесь, сейчас, Велиар не мог точно так же проявить свою власть над нею? Она стыдилась собственного малодушия, но не могла с ним совладать.
Ее тянуло на воздух, на балкон.
