Граф и профессор едва успели подхватить бедняжку, которая, отшатнувшись, упала без чувств к ним на руки.
– Что с ней?! Какой дух зла, где?.. Что случилось? – заволновалось все общество, ничего не понимая.
Одна Орнаева, проследив взгляд Майи, сама побелела как полотно. С фрески свадебного пира на стене на Софью Павловну, точно живыми глазами, смеющийся тонкой, насмешливой улыбкой, смотрел барон де Велиар. Он снял свою черную шляпу, весь изогнулся в изысканном поклоне, так что длинное перо на тулье касалось пола…
Видение длилось не более мгновения, но так было живо, что Орнаева сама еле на ногах устояла. В ней мелькнула мысль: «Что он делает?.. Зачем?! Он все испортит, появившись!»
Но, словно ей в ответ, в ту же секунду презрительно-насмешливый взгляд, скользнув по Орнаевой, потух, и на миг оживший образ совершенно переменился.
Майя приходила понемногу в себя, окруженная общими соболезнованием и заботами. Вот она открыла глаза, очнулась…
– Боже мой, простите меня! Почему-то голова закружилась, – смущенно объясняла она. – Теперь прошло, слава богу… Извините меня, пожалуйста.
Все спешили ее успокоить приветом и лаской.
Орнаева тоже приблизилась, объясняя обморок удушливой атмосферой башни, подъемом по вьющейся лестнице… Увидев, что профессор успокоился, а Майя, благополучно опираясь на руку графа Кармы, следует к выходу, по-видимому забыв свое видение, Софья Павловна остановила незаметно Ринарди и, указывая ему на картину, вполголоса сказала:
– Взгляните! Что могло ее так испугать в фигуре этого темного человека? Майя смотрела на него, когда упала в обморок.
– Не понимаю, – признался профессор.
На стене перед ними было изображение какого-то пастора или квакера, который в толпе других гостей приветствовал чету новобрачных: совершенно бесцветная фигура, сливавшаяся с остальными.
«Что в нем могло напомнить ей барона Велиара? – недоумевал отец, задумчиво спускаясь по бесконечной винтовой лестнице под руку с Софьей Павловной. – Одна надежда, что замужество излечит девочку от всяких галлюцинаций».
«Это несомненно. Любовь и брак, счастливая семейная жизнь с человеком, преданным ей на жизнь и смерть, – вот верное и единственное лекарство от фантастических галлюцинаций и бредней, преследовавших Майю всю жизнь» – так говорила Орнаева профессору на другой день после происшествия в «башне влюбленных»; так порешили и все знакомые Ринарди. Но сам он скептически относился к уверениям кузины. Впрочем, отчасти старик и сам надеялся, что простое житейское счастие излечит дочь от бесплодных, казалось ему, порывов к неким сказочным, недосягаемым миссиям.
В порыве искренности Ринарди высказался прямо Орнаевой. Оставшись с ней вдвоем в ожидании «детей», ушедших после обеда в парк, они сидели на балконе, любуясь наступавшим румяным вечером. В виду пышного цветника и блестящей дали, где пронеслось волшебное детство Майи, Ринарди вдруг вспомнил всё, и прошлое охватило его так сильно своей несомненностью, что он не мог не поделиться мыслями с кузиной. Да и зачем было скрывать их от женщины, такой близкой их семье, так горячо любящей Майю, относящейся к ней с чувством матери, место которой Софья Павловна и в действительности могла не сегодня завтра занять?.. Профессор давно чувствовал необходимость полной откровенности. Лицемерить он вообще умел плохо, а с красавицей кузиной окончательно чувствовал себя к тому не способным.
Раз начав речь о прошлом – о вмешательстве в их жизнь Белого брата, о влиянии наставника на Майю, о дивном детстве ее, о видениях, полетах, о «приюте мира» и его чудных обитателях, – Ринарди уж не мог найти предела откровенности и рассказал ей всё без утайки.
Орнаева слушала, скептически вначале, потом все внимательнее и задумчивее; она перестала видеть нужду в слепом, упрямом отрицании всего, чему, в сущности, не имела права не верить. Кому ведомо существование носителей злых начал, распространителей плотской греховности между людьми, тот не может не признавать и обратной стороны мирского бытия, не верить в существование носителей света и духовной правды.
Эта женщина, подпавшая под власть зложелателей человечества, не была от природы плоха. Ею овладели не через коварство ее или преступность, а воспользовались ее легкомыслием, любовью к роскоши, тщеславием и эгоизмом. Раз овладев красавицей, нетрудно было направить ее на всякое зло путем страха жестоких возмездий. Ослушаться, не свершать требуемых услуг, как бы ни были они преступны, в ней не хватало решимости; Орнаева прежде всего была рабыней своего эгоизма, своих страстей и плоти. Но вынужденное повиновение не мешало ей втайне возмущаться своим рабским положением. Будь ей дан выбор теперь, когда она знала многое и еще о большем догадывалась, она не пошла бы, вероятно, в кабалу… Так ей, по крайней мере, часто казалось в минуты терзаний духа и страха за будущее – за дальнее, неведомое будущее.
