Широкий балкон второго этажа не выступал наружу, а прятался в глубь дома, опираясь на три массивные каменные арки, закрытый тремя стенами. Внизу открывалась живописная панорама пригорков, лесов, дальнего моря, а вблизи сияло озеро, и темные кущи парка выплывали, словно острова, из серебристого тумана, застлавшего землю. Полная луна стояла невысоко над росистыми испарениями, растянувшимися, словно саваны, по долам и по полям, между деревьями; печальный, белесоватый лунный свет придавал еще более таинственности темным дубравам и аллеям парка… Тут Софье Павловне почудилось в них движение. Так и казалось, что кто-то прячется в глубине, таится и вот-вот выступит на свет из мрака тенистых чащ.
Балкон был меблирован как гостиная. У большого стола стояли кресла; в одном из них, особенно покойном, хозяйка дома по утрам читала газеты и журналы. И сейчас ее потянуло в нем вольготно растянуться, но не хотелось отвести глаз от сияющей пред ней панорамы, наводящей на душу небывалое очарование. Орнаева решительно себя не узнавала в этот вечер, в эту белую ночь. Сердце тоскливо билось, ее смущала боязнь, а вместе с тем какая-то нежащая истома овладевала всем существом, сладко замирала в груди, захватывала дыхание чувством неопределенной радости. Словно в груди оттаивало предчувствием неведомого блага заледеневшее сердце.
Не спуская глаз с горизонта, где в вечном неумолчном движении переливалось море безбрежной пеленой, Софья Павловна бессознательно пятилась, отступая в глубь балкона, пока не наткнулась на свое кресло и не упала в него, обессиленная охватившей ее сонливостью. Она не могла бороться с неодолимой дремотой. Последним сознательным движением мысли было: «Что это со мною еще? Я будто под влиянием магнетизма. Я положительно засыпаю…»
А последним чувством болезненно сжалось сердце от страха: зачем повелителю понадобился ее сон? Но в ту же секунду страх отошел от Софьи Павловны, будто кто снял его рукою с трепещущего сердца и заменил чувством блаженного спокойствия. Она явственно услышала незнакомый голос, который говорил:
– Не бойся! Не на мучение, а на спасение призывают тебя… Иди!.. Очистись в горнем эфире, куда не достигает злоба людская.
Чувство глубокого мира вселилось в Орнаеву, и ей показалось, что она вдруг проснулась – освеженная, бодрая. Кровь горячо струилась по жилам; все способности оживились и обострились до такой тонкости ощущений и понимания, какого никогда она еще не испытывала, и Софья Павловна встала, пораженная величественной красой, ее окружавшей.
– Что это?.. Где я очутилась? Что все это значит? – невольно закричала она.
Она стояла на недосягаемых, по-видимому, ничему живущему заоблачных высотах. Девственный снег был под ногами ее; девственные ледяные вершины окружали ее отовсюду, сверкая, как алмазы и опалы, но она всех их превышала. Вокруг струился лишь светозарный воздух. Громадный, ничем не ограниченный горизонт правильным полукругом исчезал за небосклоном; бесконечно торжественные пейзажи – скалы и горы, долины и ущелья, леса и поля, реки, моря и озера – расстилались безбрежным ковром в однообразии бесконечного разнообразия.
– Как хорошо… Какое великолепие!.. – восхищенно повторяла Орнаева, оглядываясь в недоумении и дивясь, что ей среди этих льдов и снега нисколько не холодно. – Но… как я здесь?.. Зачем?
И она смотрела вокруг в восторженном ожидании того, что будет дальше.
И вот над нею снова раздался голос. Бесстрастный, ровный, повелительный, он говорил:
– С высот своих заоблачных жилищ, куда ушли они от мирской суеты, от нечистых и порочных испарений греховного человечества, носители света, Божией любви и премудрости неустанно следят за меньшими братьями – страждущими, колеблющимися и погибающими. Светозарным существам видны пороки, но видно и раскаяние. Малейший проблеск любви в грешной душе возжигает их чистые души желанием протянуть кающемуся руку помощи, совлечь его с гибельной стези самоуничтожения. Грех нераскаянный – и есть самоуничтожение духа! Человеку, отмеченному искрой предвечного Божества, дана свобода выбора: возжечь эту священную искру в пламя неугасимое во веки веков или затушить ее похотями плоти. Вечность дается лишь стремлением духа к самосовершенствованию или же великодушным порывом «душу свою положить за други своя» [20]… Первый проблеск любви к ближнему есть и первая ступень к самосовершенствованию; безграничное милосердие, даже до забвения себя, до самопожертвования – подвиг и заслуга великие, далее коих дух, облеченный греховной и страждущей плотью, идти не может… Вникни в себя и реши: желаешь ли ты искупления прошлых злодеяний? Желаешь ли стяжать спасение кратковременным страданием, жизнь свою положив за ближнего? Или предпочитаешь и далее тянуть земное существование под гнетом злой воли, овладевшей тобою?
Голос умолк.
