И, быстро повернувшись, девушка вышла на террасу и в сад, куда последовал за ней и граф Ариан, мало интересовавшийся отвлеченным разговором Орнаевой с хозяином дома.
Профессор же и гостья его надолго углубились в мистическую беседу. По мере того как в помыслах Майи все дива прошлой жизни отходили на второй план, как яркие краски видений и самые речи Кассиния бледнели, испаряясь из памяти, будто невидимая рука стирала их, – Софья Павловна, напротив, все более интересовалась ими, вникала в рассказы профессора, сама наводила его на них. Беседы с ней теперь были единственным развлечением Ринарди. Он отдыхал в обществе кузины более чем когда-либо. Их всегда можно было видеть вместе, когда профессор не был специально занят в лаборатории; она даже часто с ним запиралась и в кабинете его. Но в одном пункте с нею тоже произошла капитальная перемена, которую Ринарди никак не мог себе объяснить: Орнаева сделалась вдруг ярой противницей эксперимента по указаниям графа Калиостро. Несколько раз даже она принималась горячо уверять профессора, что рукопись может быть поддельной, а если и нет, то ведь и Калиостро мог ошибаться, и в любом случае такие опыты не могут быть безопасны.
Она несказанно смущалась увлечением старика и несколько раз уже готова была признаться ему в истине. Но трудно было сознаться в такой лжи, в столь искусном лицемерии, а главное – в помощи Велиара и братии его… В том, что она их сообщница и слуга!
Конечно, если бы предвиделась какая-нибудь опасность, какой-нибудь вред Ринарди или дочери его, Орнаева в настоящем своем настроении решилась бы на всё; но она была совершенно убеждена, что «седьмая гроза и седьмая молния» – плоды ее собственного измышления – пройдут, как и все другие молнии и грозы, не дав ни малейших результатов. Она желала лишь одного: чтоб скорее они грянули, чтоб и будущие молодые, и сама она могли оставить Ринарди безбоязненно, зная, что он разочаровался в своих надеждах еще раз и окончательно успокоился.
Перед свадьбой Майи, дня за два, приехали Бухаровы и еще несколько гостей. Старый дом Майиных предков давно не видывал такого оживления и многолюдства, а сама она впервые прельщала всех своими хозяйскими заботами, любезностью и лаской. Всех – за некоторыми, впрочем, исключениями.
Бухаров в первый же день приезда заявил Орнаевой конфиденциально, сжав губы и вздернув брови со вздохом разочарования:
– Эге, как изменилась наша бесплотная фея!.. Я надеялся, что любовь лишь возвысит ее духовную красоту, но совсем нет! Как ни божественно хорош ее избранник, ей, видно, тоже нужен был сильф или полубог, чтобы она могла любить, не заражаясь плотскими свойствами.
– Ты находишь, что Майя подурнела? – удивилась его жена.
– О нет! – возразил художник. – Она так же прелестна; многие, вероятно, найдут, что она еще похорошела, но в ней… что-то изменилось, и сильно. Не могу даже определить, что именно. Выражение ли всего лица или взгляд ее утратил прежнюю искру «не от мира сего», но в ней чего-то недостает. Что-то ушло…
– Перестань фантазировать! – смеясь, остановила его жена. – Вам, художникам и поэтам, только бы витать в облаках и среди людей искать неземных идеалов. Я так нахожу, что Майя стала еще красивее, что она выиграла в живой окраске и блеске ее прежде туманных и гораздо менее выразительных глаз. Не правда ли, Софья Павловна?
– О женщины, женщины! – с комической печалью вскричал Бухаров. – Вы видите одну только внешность, красивую окраску… Где вам уловить и оценить искру Божью в глазах человека!
Орнаева ничего не отвечала, неопределенно улыбаясь им обоим.
Она давно сама замечала изменение в наружности Майи, но духовная, внутренняя перемена девушки, которая лишь отражалась на внешности, казалась Софье Павловне куда серьезнее и печальнее. Сердце ее теперь часто сжималось страхом сознания, что она во многом повинна в столь разительной метаморфозе и ответственна за нее.
