Дом так переполнился гостями, что весь нижний этаж был занят ими; Софья Павловна на правах родственницы хозяев любезно уступила свою комнату Бухаровым, а сама спала наверху. Майя предложила разделить с ней свою спальню, разгородив ширмой. Эта большая комната была составлена из двух разделенных аркой помещений; в одном находилась спальня молодой девушки, где та и осталась; в другой половине был кабинет Майи, в котором она теперь совсем не нуждалась, никогда более не занимаясь науками с тех пор, как стала невестой. Там и поселилась Орнаева на последние сорок восемь часов, проводимые ею у родственников. Софья Павловна имела в виду уехать тотчас же после венчания и отъезда графа и графини де Карма, как ни противился тому и как ни упрашивал ее не покидать его в полном одиночестве профессор, все еще лелеявший свои надежды. Красавица и сама их у него не отымала, выжидая, что даст будущее. Вопрос, как устроится ее жизнь, почему-то ее совершенно перестал занимать. Орнаева сама себе дивилась! Ни прежних забот, ни сомнений, ни боязни за свое благополучие она теперь не знала. Ей и думать лично о себе не хотелось… Она очень много размышляла о Майе и отце ее, сожалела и боялась за них обоих, но едва пыталась перенести заботу на себя, ей представлялась совершенная пустота без желаний, без всяких чувств, стремлений или интересов. Кроме, впрочем, одного: жажды проникнуть в смысл своего загадочного видения, удостовериться, что это не пустой сон безо всякого значения. Удостовериться Орнаевой очень хотелось бы! Ее к тому побуждала память о прежней практичности, но, в сущности, Софья Павловна давно была убеждена, что переживает великий кризис и что ее нравственная перемена должна закончиться чем-либо решительным и неожиданным, – хотя самой себе не признавалась в этой уверенности.
Не без смущения, но все чаще и дольше задумывалась Софья Павловна над своим обетом – обетом искупления прегрешений неведомой чашей страдания. Какова-то будет эта чаша и когда пробьет ей час?.. Орнаева не колебалась, хотя не могла порой не содрогаться в предвидении неведомого искуса.
Но стоило ей вспомнить свое видение, стоило перенестись к тому тяжкому мигу, который в ту минуту, когда стояла Софья Павловна на девственных вершинах, где ей предложили свободу выбора, было так трудно пережить; стоило ей подумать, что́ ее ожидало бы, не избери она сама благой удел, – и прежняя решимость овладевала ею. А вместе с решимостью в душе водворялись мир и спокойствие. Как видно, не напрасно напутствовали ее неведомые голоса, когда роковая сила тянула новообращенную с горних высот обратно на землю, в юдоль слез и страданий.
Сравнивая прежнее свое тревожное, часто мучительное существование, когда она покорно несла непосильно тяжкое иго Велиара, не смея помышлять об избавлении, с тем состоянием блаженного умиротворения и ясности духа, которые она обрела в последние дни, несмотря даже на неведомый дамоклов меч, висевший над нею, – Софья Павловна еще более укреплялась в доверии к своим новым покровителям и в надежде на помощь их.
Накануне дня, назначенного для бракосочетания графа Кармы с дочерью Ринарди, профессор прислал за Майей рано утром, едва та успела встать и одеться.
Встревоженная, несмотря на разумное предположение Орнаевой, что отец просто желает переговорить о делах без свидетелей, пока еще никто не выходил к завтраку, девушка быстро спустилась к отцу и, войдя в кабинет его, остановилась, пораженная.
– Папа! Ты болен?
– Нет, душа моя, нисколько! – спокойно отвечал Ринарди.
– Но ты ужасно изменился за эту ночь… Отчего же?
Старик протянул дочери руку, ласково улыбаясь, привлек ее к своему креслу и, обняв, заставил сесть на подлокотник, как, бывало, она часто сиживала в задушевных беседах с батюшкой. Туг Майя увидала, что в руке у него открытый медальон – лучший портрет ее матери.
Профессор не дал дочери времени выговорить нового вопроса.
– Оттого, моя душа, – продолжал он, – что, во-первых, в мои годы душевное беспокойство о счастии единственной дочери и о разлуке с ней даром не проходит. А во-вторых…
– Но, папа! Еще вчера вечером ты смотрелся совершенно здоровым, – перебила Майя, – а теперь…
– А во-вторых, – продолжал, не обращая внимания на ее слова, Ринарди, – я отвык за давностью лет, – он печально улыбнулся, – от таких радостных потрясений, в каких для меня прошла эта ночь…
– Что такое? Опять «белая женщина»? – тревожно осведомилась Майя.
Отец помедлил, любовно глядя на нее и загадочно улыбаясь. Наконец он прошептал, крепче прижав дочь к сердцу:
– Да, голубушка моя Майинька: белая женщина! Но на этот раз я не буду тебя спрашивать, кто она. Мы ее хорошо знаем…
– Мама?!. – закричала вне себя Майя, вскакивая и глядя на отца такими испуганными глазами, каких он никогда у ней не видел. – Мама была у тебя, отец?! Зачем?..
Странный испуг и огорчение слышались в голосе ее. Они поразили профессора.
Он смотрел на девушку задумчивым взглядом, ожидая объяснений или сам размышляя.
– Зачем же она… явилась? – спросила опять Майя.
