– Пришла, а не явилась. Сделалась видимой мне и говорила со мной, – поправил профессор.
– Ну да… Но зачем? И как раз накануне моей свадьбы!..
В голосе ее отцу послышалось небывалое раздражение.
Он посмотрел на нее вопросительно, долгим взглядом.
– Разве тебе и благословение матери теперь кажется столь же излишним, как на днях ты заявила, будто благословение Кассиния тебе более не нужно? – тихо спросил он.
Майя растерянно огляделась и вдруг, закрыв лицо руками, горячо заплакала.
Профессор совсем растревожился и напугался.
Он начал успокаивать дочь; объяснять ей, что не знал, не думал никак, что она так примет… Напротив, рассчитывал ее порадовать. Майя, с своей стороны, просила прощения, объясняла отцу, что это «от неожиданности, от маленького расстройства духа», весьма понятного в ее обстоятельствах – накануне разлуки и с батюшкой, и с любимыми ею от колыбели людьми и местами, накануне бесповоротного решения всей ее участи.
– Так мама сказала тебе, что благословляет меня? – наконец спросила она, успокоившись.
– Да, – подтвердил профессор. – Она сказала, что мы вместе будем молиться о твоем земном счастии и… и небесном спасении.
– Как вместе? – опять испугалась Майя.
– Конечно, вместе! Разве ты думаешь, что я о тебе не молюсь? – слабо улыбаясь, объяснил ей отец и тотчас заключил: – Но знаешь ли, милочка моя, я лучше не стану более с тобой говорить об этом… Ты так нервно настроена сегодня. Зачем же расстраивать тебя окончательно накануне свадьбы и путешествия?.. Поди с богом, поди к жениху, к гостям… Я тоже сей час выйду.
Ринарди встал, довел дочку, обняв, до порога, там горячо ее поцеловал и отпустил. Но, печально глядя на девушку, удалявшуюся в раздумье, он вдруг будто встрепенулся, пораженный каким-то соображением, и закричал:
– Майя!
Ей послышалось сдержанное рыдание в этом призыве.
Она быстро обернулась и, вся бледная от волнения, подбежала к порогу комнаты, где отец еще стоял.
– Майя, милое дитя мое! Я вспомнил… видишь ли…
Он, видимо, пытался подобрать слова, искал их в жестоком волнении, борясь между боязнью испугать дочь и необходимостью исполнить задуманное им.
– Я должен тебе сказать… Передать слова твоей матери. Послушай: что бы ни случилось…
– Боже мой!.. С кем?! – отчаянно перебила его дочь.
– С кем? Все равно!.. Я не знаю. Она не сказала мне. Но слушай, Майя, и не забывай моих слов: помни, что чрез меня с тобой говорит твоя умершая мать. Майя! Что бы ни случилось с нами… со мною, с кем-либо из нас, знай, Майя, что это случится к лучшему! Время великой перемены близко! Не забывай слов этих, Майя, и да послужат они тебе всесильным облегчением в час испытания. Прости, что огорчаю тебя, дитя мое! Но я размыслил, что обязан не медлить и тотчас передать тебе завет твоей матери. Мало того: уж прости мне, Майинька, еще одну просьбу…
Ринарди быстро запер дверь кабинета и, увлекая дочь за собою в следующую комнату, докончил:
– Я хочу здесь, с тобой наедине, сейчас благословить тебя. Майя, дитя мое милое! Пойдем туда, в нашу с твоей матерью спальню… Я покажу тебе, где она, матушка твоя, стояла, и там же за нее и за себя благословлю тебя!
Когда через несколько минут Майя, растроганная и заплаканная, встала с колен и вышла от отца, старик, проводив ее, заперся на ключ и долго в этот день не выходил из своих комнат. Все заметили, что он побледнел и осунулся, как после болезни, но понимали, что профессор не может быть равнодушен к разлуке с дочерью, и, уважая его горе, молчали, делая вид, что не замечают ни его расстройства, ни заплаканных глаз Майи.
Только после обеда, когда все разбрелись по парку, Ариан, оказавшись наконец наедине с невестой, привлек ее к себе и спросил, в чем дело. Неужели временная разлука с отцом так ужасно огорчает девушку, что утешить ее не может даже его любовь и их будущее счастие?
Майя рассказала ему все без утайки.
– Я боюсь, дорогой мой, чтобы это видение не знаменовало чего-нибудь печального, – прибавила она. – Какое несчастие нас может ожидать, что мать нашла необходимым предупредить о нем?
Но граф Ариан лишь улыбнулся ее словам, как взрослый улыбается неосновательным печалям ребенка, и поспешил уверить, что сон ее отца лишь означает расстройство духа профессора и беспокойное состояние чувств.
– Да если и придавать какое-либо вещее значение предупреждению твоей матери, то и тогда чего ж тебе бояться, когда сама она просила тебя быть спокойной? Знать, что «это поведет к лучшему», уже истинное благо! – успокаивал он невесту.
Ему успокоить Майю было нетрудно: она скоро забывала с ним свои печали и сомнения, а против ее самых дорогих убеждений он один мог ратовать и заставлять их устранять, принимая на веру его собственные принципы. Уж такова всемогущественная сила любви.
