В эту секунду в средине комнаты, между балконом и пленницами огня, раздался треск, и пол вспыхнул синим пламенем. Но Софья Павловна смотрела не на пламя, а на внезапно восставшего пред ними человека в белой одежде.
Величественный, спокойный, печально улыбающийся ей, он простер руку свою над безжизненным телом девушки, и вдруг оно стало легким в руках Софьи Павловны, как тело малого ребенка. Без усилия донесла она Майю до балкона, а сама неотрывно смотрела на белого человека.
Он стоял у самого огня, не обращая на него внимания, глядя на Орнаеву глубоким ласковым взглядом.
В эту минуту над перилами балкона показалась голова графа Кармы. Миг, и он перепрыгнул на балкон, где, на пороге пылающей комнаты, принял свою супругу.
– Вот она! Забирайте ее! Невредима – благодаря Белому брату! – прошептала Орнаева, с рук на руки передавая бесчувственную Майю.
Но Ариан не расслышал ее слов.
Он схватил в объятия возлюбленную, перешагнул через перила со своей дорогой ношей и закричал Софье Павловне:
– Сейчас! Я сейчас помогу вам сойти!
Но когда граф передал Майю на руки Бухарову, стоявшему на полпути к земле, и поспешно взбежал снова вверх, он не успел подать руки Софье Павловне: она лишь мелькнула перед ним на пороге комнаты, падая внутрь ее, вся охваченная пламенем, и пропала в дыме и грохоте провалившегося пола.
Через несколько часов, когда не столько усилия людские, сколько дождь, не перестававший идти до утра, прекратил пожар, обугленное тело Орнаевой было найдено среди дымящихся головней гостиной, откуда и занялся огонь по неизвестной и совершенно непонятной причине. Софья Павловна и хозяин дома оказались единственными жертвами этой ужасной катастрофы.
Но профессор Ринарди погиб не от огня. Смерть его тоже оказалась фактом загадочным.
Остывшее тело профессора было найдено на другой день на некотором расстоянии от дома, в чаще парка. Фонарь, оброненный по направлению к павильону, и отворенная дверь строения указывали, что профессор зачем-то ходил туда ночью. Предполагать надо было, что он, занимаясь чем-то в хижине во время грозы, неожиданно заметил в стороне дома огонь, побежал к нему, но, увидав пожар, был сражен на месте. Вскрытие тела подтвердило предположения: профессор скончался мгновенно от разрыва сердца.
Дом сгорел не совсем: только пустые ночью приемные комнаты, гостиная и над нею вся спальня Майи. Этим обстоятельством и объяснилось, что ни одна душа, кроме хозяина дома и его так несчастно погибшей родственницы, ничем не поплатилась, кроме разве испуга. Майя Ринарди не пострадала от огня ни единым ожогом, зато впоследствии едва не поплатилась жизнью или рассудком – оба эти бедствия ей одинаково грозили во время ее продолжительной болезни. Тем не менее многие доктора нашли, что нервная горячка явилась благодетельным исходом и спасла бедняжку от сумасшествия.
Бухаровы, с истинным самоотвержением приютившие и вынянчившие Майю, потом во всю жизнь не могли достаточно надивиться последовательности болезненных видений страдалицы и ее удивительному бреду.
В полном забытьи, но с широко открытыми глазами Майя вела целые разговоры с личностями, порожденными ее фантазией. Что ей представлялись умершие – отец ее, мать и Софья Павловна, – тому не удивлялись окружающие: это было в порядке вещей Но всего дольше и чаще девушка беседовала с каким-то Кассинием – личностью совершенно неведомой ее новым друзьям и, предполагали Бухаровы, измышленной больным воображением. Но граф Ариан, знавший более их, сердито хмурил брови, когда Бухаровы ему рассказывали об этом бреде, хотя намеренно не желал ничего объяснять по этому предмету.
– Очень, очень странный вид бреда! – говорили доктора. – Он только и может объясниться тем, что субъект и вне болезненного состояния ненормален… Ведь эта девушка с рождения была подвержена галлюцинациям, не так ли? Вероятно, этот друг ее, так называемый Кассиний, к которому она питает также неограниченное доверие, – воплощение одного из ее пунктов. Отсюда и последовательность и кажущаяся осмысленность свиданий с ним и бесед.
– Да, может быть, – задумчиво отзывались на такие определения Бухаровы. – Тем не менее очень жаль, что мы осуждены слышать лишь одну сторону этих бесед.
Когда Майя наконец вернулась к действительной жизни и начала поправляться, она, казалось, утратила всякое воспоминание о своих видениях. Жестокая скорбь по умершему отцу превратилась в тихую печаль, да и та понемногу улеглась и забылась, как забывается все на свете, в особенности если человек счастлив.
А Майя была и впрямь счастлива в супружестве и в семейной жизни. Муж ее, граф Ариан де Карма, сдержал все свои обещания: он горячо любил жену и всю жизнь посвятил семье.
