Часовенка при кладбище была заложена временная купчиной богатым. Собирался он на место нее и всю церковь выстроить, потому что уж крепко напуган был: стал купчина помирать, а помереть ему крепко не хотелось. Вот и пообещался он, если выздоровеет, во имя Успения Божией Матери храм на погосте построить. Захворал он как раз об этом празднике, а на самое на Успение с него как рукой хворость сняло. Делать, стало быть, нечего: приходилося мошной тряхнуть. Заложил он будущую церковь, возле выстроил часовенку, и весь бы храм, статься могло, достроил, да только пришлось ему по делам из городу выехать. Уехал он – и был таков! Не стало о нем слуху, не осталось и духу.
Так и пришлось святолесским покойникам одною во имя Успения часовенкой пробавляться.
Никто о том не тужил, кроме разве одного попа Киприана, духовника пропавшего купца. Был он человек совестливый и пастырь добрый; мучило его сознание, что восприял он обет духовного своего чада, сам и место для храма святил и первый камень его заложил – и все то дело вышло облыжное! Ему казалось, что сам он отчасти ответствен и виновен в обмане: хоть не намеренно, а допустил ложный Богу обет… И сокрушался поп Киприан.
Тем горше сокрушался, что не видал себе ни в ком соучастия, и ясно было ему: сколь много он ни старайся, как усердно ни обращайся к благостыне христианской, век не собрать ему казны нужной для построения заложенного храма.
Отец Киприан был родом не русский. Малым ребенком прибыл он из православной Греции с батюшкой своим, иереем. Того сам князь Владимир Красное Солнышко с другими пастырями выписал из Константинограда. С годами обрусела семья; Киприан женился на дочери природного киевлянина, красавице Миловиде, во святом крещении названной Любовью, и сам приял священство.
Верно было дано жене Киприановой христианское имя: ни в ком христианское милосердие и чистая любовь не могли горячее гореть, как в сердце этой красавицы, обращенной благочестивым супругом в ревностную христианку.
Бог благословил брак их тремя детьми: дочерьми Верой и Надеждой и сыном Василько. Не могли поп с попадьей наглядеться на деток своих, души в них не чаяли! И то сказать, все трое красавцы были писаные и душой столь же хороши, как и обликом.
Надежда с Верой были близнецы и столь сходны, что отличить их, кроме отца с матерью, никто не мог. Даже брат, млаже их на два года, часто смешивал сестер и, смеючись, говаривал: «Не все ль мне едино, кто из вас Вера, кто Надежда? Где одна, там и другая! Делить вас нельзя, и люблю я вас ровно… Для меня вы обе и матушка – третья – нераздельны. Все вы трое – в единой Любови и Любовь единая!»
И точно! Горячо друг друга любили дети отца Киприана. Брат и сестры не разлучались и всегда ходили обнявшись, привлекая взоры и улыбки встречных своею миловидностью.
У всех троих были чудесные голоса. Отец и мать научили чад многим священным напевам; кроме того, поп Киприан натаскал своего десятилетнего сына играть на гуслях. И так они втроем сладко играли и пели, что в праздничные дни, особенно долгими летними вечерами, народ толпами стал собираться под окно поповской избы, чтобы послушать песнь об Иове многострадальном, о чудном спасении трех отроков в пещи огненной или другое подобное сказание, которые отец Киприан умел искусно в стих перекладывать.
Слушал их народ, заслушивался и уходил умиленный…
И вдруг осенила благочестивого иерея дума: «Не расточаются дары Господни напрасно. Не дана ли мне в сладостных голосах невинных моих отроков возможность снять со своей и с чужой души тяжесть невыполненного обета? Сам Спаситель учил не зарывать в землю талантов… Пойду-ка я к старцу Евфимию, попрошу его разрешения и, коли он благословит, поставлю у порога моего кружицу для добровольных приношений на построение храма на бедном погосте нашем. Пусть народ слушает пение моих детей и в умилении подает, во спасение душ своих, посильные лепты».
И пошел Киприан в Святолесскую пустынь, в скит отшельника Евфимия. В глухих дебрях лесных основал святой старец одну из первых иноческих обителей на Руси, но вскоре соседство с несколькими братьями-монахами, последовавшими за ним в пустыню, показалось ему тягостною суетой… Удалился он от заложенного им скита в еще бо́льшую глушь дремучего бора, вырыл себе малую пещерку и там спасался в денных и нощных молитвах, видясь только с теми, кто имел до него неотложное дело. Без особой нужды не дерзали нарушать уединение святого старца даже братья его иноки. По очереди, раз или два в неделю, тайком крадучись, они навещали пустынника, с низким поклоном клали на пороге пещерки его просфору и удалялись, не промолвив ни слова.
Однако тех пришельцев, кои к нему обращались с просьбой: «Благослови, отче, на беседу, во спасение души!», Евфимий осенял крестным знамением, выслушивал и давал наставление.
Радостный возвратился из скита отец Киприан и тотчас принялся за дело.
