Прошло лет десять. Старый дом профессора Ринарди стоял пустой, угрюмый, наполовину разрушенный, наполовину заколоченный. Никто не жил в нем. Имение сдавалось в аренду; со времени катастрофы молодая хозяйка ни разу не возвращалась на родное пепелище, вероятно и его предав забвению, как и свое чудесное детство и юность. Графиня Мария де Карма жила то в столицах, то за границей, то в имениях мужа в Малороссии. Последние годы супруги чаще зимовали в Италии, а летом жили на берегах Днепра, где добрые знакомые любили проводить у них дни и недели, не скучая нимало в этой счастливой и богато одаренной семье. Бухаровы были, разумеется, желанными гостями. Оба они, муж и жена, находили неисчерпаемые предметы интереса в беседах с молодой четой. В графе Ариане развилась в последние годы страсть к искусствам, в особенности к живописи, а жена его была такая замечательная музыкантша, что истинному художнику наподобие Бухарова с ними проводить время было настоящим наслаждением.
Дружба их возрастала с каждым годом, но как зорко ни следил Бухаров – в котором с годами все сильнее развивалась склонность к мистицизму – за образом жизни, занятиями и разговорами молодой графини, никогда не находил он в них ни намека на былые проявления неведомых сил и таинственных явлений, ее окружавших.
Майя даже не любила разговоров о чем-либо отвлеченном, выходящем из обыденного и вполне реального. Но что окончательно было странно и приводило всех, знавших графиню прежде, в изумление, так это непритворное, искреннее, полнейшее забвение ею того, что она так горячо прежде отстаивала. Она не только позабыла свои сны, волшебные путешествия, Приют мира или уроки Кассиния – она утратила воспоминание о самом учителе! Благо не оставалось у нее ничего, существенно о нем напоминавшего: ее тетради, дневники, самый медальон – талисман, данный ей Белым братом, – все было уничтожено пожаром, все исчезло в этом переломном моменте ее жизни. Майя в общих чертах сохранила впечатление, что в детстве и ранней юности была большой фантазеркой и мечтательницей, чуть ли не ясновидящим истерическим субъектом, подверженным всяким галлюцинациям. Она стыдилась этих болезненных явлений, как она говорила, «милостью Божией исчезнувших»; радовалась, что и памяти об этом ни у кого не осталось, что она порвала навсегда с той местностью и людьми, где могли еще помнить о прежних «безумиях».
Муж ее, зная, как неприятны супруге напоминания о прошлом, никогда не говорил о нем; он просил и Бухаровых, и всех, кто мог что-либо слышать о «болезненном детстве» Майи, не спрашивать ее и никогда не напоминать о нем, в особенности быть осторожными при детях их.
Раз только, оставшись наедине с графиней на балконе их деревенского дома, Бухаров, задумчиво глядя на ясное и красивое лицо ее, спросил:
– Скажите, Марья Францевна, вы не помните, что именно вам представлялось во время вашей болезни, когда мы с вами приехали в Петербург после похорон вашего батюшки?.. Простите, что я вам напоминаю такое тяжкое время, но, право, ваш бред был так последователен, так интересен, что я давно хотел спросить вас: не вспомните ли вы, с кем вели такие продолжительные беседы?
Майя посмотрела на него большими глазами, вся вспыхнув от волнения, но взгляд ее был прямым, без признаков смущения, и только слегка удивленным.
– Нет, – ответила она, отрицательно покачав головой. – А что же я говорила в бреду? Скажите!
– Вы много беседовали с кем-то, с каким-то Кассинием… Упрашивали не оставлять вас в свете, не лишать возможности снова увидеть некий Приют мира; умоляли Белых братьев и сестер научить вас читать в какой-то книге земного бытия… Вы уверяли их, что не хотите земного счастия, а желаете обречь себя на служение миру, на ознакомление людей с таинствами бытия… Ничего не вспоминаете?
Опять медленное, сознательное качание головой, любопытствующий взгляд и вопрос:
– А что же отвечали мне эти белые люди?
Бухаров засмеялся.
– Ответов-то ваших таинственных собеседников я никак слышать не мог! Они, видно, для вас одной предназначались… Мы с женой только могли отчасти судить о них по вашим возражениям. Мы поняли, что ваш таинственный Кассиний указывал на невозможность возвратить прошлое… Кажется, он вам внушал, что теперь, когда вас любит Ариан и вы его полюбили, вы более не свободны и обязанности ваши изменились. Он даже утешал вас, очевидно, потому что раз вы закричали в ужасном возбуждении: «Не утешай меня, Кассиний! Это не то! Не то!.. Не в мирской жизни хотела я найти счастие и спасение»… А в другой раз вы перепугали жену мою отчаянными рыданиями и возгласом: «Так все потеряно?!. О! Карма! Карма! Карма!»
– Вот странно! – изумилась Майя. – Зачем же я звала Ариана?.. Неужели я его в чем-нибудь упрекала?
– А уж не знаю. Вы часто произносили его фамилию, без всякой видимой связи с другими словами, – подтвердил художник.
– Это-то понятно, – засмеялась Майя. – Какую же связь захотели вы найти в бреду!
– Так ничего в этом вы не понимаете, не помните и объяснить не можете? – раздумчиво переспросил Бухаров.
