Перенес он свою убогую хижину к самому кладбищу; поселясь возле часовни, и стал безвозмездно совершать все требы: отпевал, хоронил, поминал православных, ничего для себя не желая, лишь указывая просившим молитв его на вделанную в камень у самого входа в часовенку железную кружицу, с поклоном говоря каждому:
– Не для меня жертвуете, православные, – для себя самих, на построение храма во имя Пресвятой Матери Господа нашего Иисуса Христа, храма, по обету здесь заложенного, да не выстроенного.
И давали добрые люди полушки и гривны, кому сколько в силу-мощь было; давали тем щедрее и охотнее, что нигде никто не слыхивал столь сладостного пения, как на служениях отца Киприана. Две дочери и отрок-сын служили ему клиром.
Когда же наступали вешние дни, оконца и двери отворялись в поповой избе, и семья выходила коротать долгий золотой сумрак на крылечко; туда Василько выносил свои гусли и, присев с сестрами на ступеньки, первый подавал им зачин. Когда юные голоса их разливались в хвале Богу, Создателю утренней и вечерней зари, солнца жаркого, кроткого месяца и ясных звезд, что вокруг них зажигалися в румяных еще небесах, – тогда лужайка пред погостом покрывалась народом. Соседи из пригородов и горожане из-под самого кремля стекалися послушать дивное пение. Многим казалось, что Божия благодать, мир и любовь нисходят вместе с волнами звуков в смягченные сердца. И людям хотелось молиться: им чудилось, что ангелы Божии сходят с ясных небес и свои голоса примешивают к пению отроков… Полушки и гривны тогда частым дождиком стучали о дно кружки церковной, и радовалось сердце отца Киприана, слыша стук этот и внемля просьбам народа, говорившего его детям: «Пойте, отроки Божии! Славьте еще Отца Вседержителя, и Духа Святого, и Христа-Спасителя, и Пресвятую Матерь Его!.. Добро нам слушать вас. Пойте! А уж мы порадеем на построение храма».
И точно: радели не скудно. Чаще и чаще приходилось Киприану соборного протопопа, отца-казначея, тревожить: считать жертвенные сборы на храм Успения и сдавать их в кремль на хранение.
– Еще до будущей весны повременим, да уж можно будет, с помощью Господа, помалу к постройке приступать! – радовался отец Киприан, а за ним радовались и благодарили Бога за ниспосланную им благодать жена его и дети.
Откуда что бралося у этих Божиею благодатью взысканных детей! Последние годы отец, удрученный службами и добровольными требами, перестал заботиться им песни складывать: сами они их на лету составляли. Особливо сестры доходчивы на стих были! Лишь прочтет что отец в Священном Писании или во Псалтыри – сейчас у них и пересказ, и песнь готовы.
Словно премудрость свыше осеняла их разум – из чистых сердец и чистых уст их славословия сами собой изливалися.
Славословия певцов-отроков изливалися простосердечные, всем понятные, до глубины самых черствых душ доходившие и лучше вкоренявшие веру Христову в окрестном населении, чем требы церковные, не всем понятные.
Вскоре слухи об ангельском пении в семье святолесского священника разошлись далеко, добрались до самого Киева; множество богомольцев стало нарочно с пути сворачивать, чтобы послушать гусли отрока Василько и пение его с сестрами. Из Киева же был прислан от начальства запрос: что за притча творится в семье отца Киприана? Нет ли обману какого, нет ли прельщения бесовского, зловредного?..
Но еще ранее запроса пришел из скита старца Евфимия к протопопу святолесскому инок со словесным наказом, что так-де и так, если будет запрос об отце Киприане и семье его, велит старец Евфимий их не замаять лихою отповедью, а все по правде доложить, что доброе дело ими творится с его, Евфимия, благословения. Дело и само было по плодам своим видно: послушали посланцы киевские пения, умилилися душевно! Пересчитали казну, для построения храма собранную, – умилилися пуще, похвалили попа Киприана, похвалили богоугодное житие семьи его и сладкогласное пение детей и восвояси отбыли обратно.
Но приключилося тут особое дело, поднявшее грозу и гонения на благочестивую семью. Воевода святолесский боярин Буревод и молодой его племянник Ратибор сами полюбопытствовали послушать пение. Отец Киприан отвез детей в дом воеводы. Обласкали их там; вдовый боярин водил гостей в терем к своим дочерям-невестам, и те, как сказывали Вера и Надежда родителям, хоть и гордо обошлися с ними, но пение одобрили. А уж думные бояре с дьяками и со служилыми людьми в голос захвалили дочек поповских и так-то смотрели на них, что обе не знали, куда глаза девать. И вот зачастили после того воевода с племянником на погост «слушать божественное пение». Василько хвалили в меру, зато на девиц хвала без меры сыпалась, и уже так-то ласков был воевода, и так-то пристально молодой его родич с пригожих дочек глаз не спускал, что попадья сказала мужу:
– Ой, Киприанушко, сдается мне, что недаром зачастили к нам эти бояре!
– А вестимо недаром, – весело отозвался поп. – Гляди, как кружка наша сборная отяжелела: того гляди надо ее опять в кремль везти, казначею сдавать!
