– Не то я сказываю, Киприанушко! Смотри, не пришлось бы нам родных дочек из дому свезти… Воевода-то с Веры глаз не спускает, а племянник его как воззрился на Надежду, так никого и ничего опричь ее красы и не видит.
Смутился отец Киприан.
– Ну уж ты, баба, – говорит, – у вас все только этакое на уме! Боярин Буревод в деды дочкам нашим годится, станет он на дитя льститься? Да и Ратибор Всеславович не таких красавиц, я чай, в Киеве видывал.
– Таких красавиц писаных и на всем-то свете мало, – вздохнула матушка-попадья.
Отец Киприан жене не возражал, но призадумался. Знал он, что обе дочки его Богу обещанные невесты: с тринадцати годков стали они всем сердцем в монашество рваться. Ныне шел им шестнадцатый год. Не один жених пробовал свах засылать, но ответ всем был один: за честь благодарят покорно, а о браке не помышляют. Монашеских обителей в то время на Руси еще не было; желающие спасаться удалялись в скиты, в пустынях себе кельи ставили, как святолесский старец Евфимий. О женских монастырях и не слыхивали. Но у отца Киприана родная сестра была игуменьей монашеской обители на родине его. Он много рассказывал о той обители семье, и обе девушки рвались поступить под святой кров ее, и хотя сознавали, что это трудно исполнимая мечта, но дали обет безбрачия и заявили о том родителям.
Права оказалась матушка: не откладывая в долгий ящик своих помыслов и на свах не тратясь, сам боярин Буревод за себя и за племяша посватался. Призвал он раз, после соборной обедни, к себе попа Киприана, да и говорит:
– Ну, отче, видно, твое счастье! Вдвойне хочу с тобой породниться: давай нам в жены дочек твоих: мне Веру, а Надежду братнину сыну. На роду им писано боярынями быть.
Побледнел отец Киприан, затрясся даже весь. А воевода смотрит да в седую бороду ухмыляется. «От великого счастья, – думает, – батька голову потерял!»
– Ну-ну, – говорит ему, – успокойся да благодари Бога, что мы с племянником честные люди. Поди объяви семье радость. На той неделе сговоры справим, а там честным пирком да и за свадебку! Сам нас, отче честной, венцами благословишь… Иди с миром. Завтра подарки невестам пришлем.
И ушел поп Киприан, не посмел перечить, сам только мыслил: «Эх, греховодник старый! За что только Бога благодарить наказывает! Ну, что теперь будет?.. Положим, обета настоящего дочки не давали, да и не в таких еще летах они, чтобы Господу их обещания приять. От греха они свободны, но… захотят ли? Прельстятся ли славой мирскою? Неволить их я не могу!»
Как березки под зимним инеем побелели сестры, услыхав весть, привезенную отцом! Обнялись, прислонилися друг ко дружке, смотрят на отца большими, затуманенными, но и сквозь слезы блистающими, как звезды небесные, глазами, а сами дрожмя дрожат, так что и слова высказать не могут.
Испугалися отец с матерью.
– Что вы, что вы, голубки наши белые? Чего испугалися?.. Ведь неволить вас не станем!
Тут Вера, считавшаяся старшею, брови нахмурила и выговорила, строго-престрого на отца глядючи:
– Неволить? Кто ж нас может неволить, когда мы Господу Богу обещаны?! Убить нас можно, но замуж отдать нельзя!
– И как же ты, батюшка, воеводе ответил? – прошептала Надежда.
Потупился отец Киприан под взглядом дочек своих.
– Что ж, – говорит, – я за вас решения класть не мог. Детьми вы замыслили себя Богу посвятить, хоть настоящего обета не давали… Дело это трудное: у нас женских обителей, куда бы вам приютиться, и вовсе нет!
– Нет – так и без приюта свой век изживем! – твердо выговорила Вера.
– А и век-то наш не гораздо длинен! – прибавила сестра ее.
– Полно-ко: никто не весть ни дня своего, ни часа, – возразил отец.
А мать и братишка заплакали от таких Надеждиных слов. Знали они, что обе сестры уверены в своей скорой смерти: были им – сонные аль явные, сами не ведали они того, – но видения верные.
В тот же день побывал отец Киприан у воеводы, низко кланялся ему на милость, заявлял, что дочки боярам челом бьют за великую честь, будут-де их имена на молитвах поминать с благодарностью, но выйти в замужество не могут: Богу безбрачие ими обещано.
Заявить-то об этом поп заявил, да уж и сам не знал, как его ноги из палат боярских вынесли – до того разгневался на него воевода! Так забранил он и ногами затопал, что света не взвидел отец Киприан и сумрачный вернулся домой. Слышал он, уходя, как меньшой, Ратибор, останавливал дядю во гневе и нехорошие слова молвил.
– Полно-ко тебе, дядюшка, гневаться! – позеленев от злобы, говорил Ратибор Всеславович. – Сами себе девки вороги: не хотят добром за нас идти – силком заберем, вот и вся недолга!
Пуще ярости старого боярина испугала священника злобная решимость молодого. Поведал он об этом матери-попадье, наставлял никуда дочек одних не пускать, беречь бы их денно и нощно, а сам даже двух злющих псов завел, чтобы по ночам никто чужой близко к дому не подошел.
