И точно: красота сестер была чудно прекрасна. Она умиляла души избранных, но иных поражала, не умиляя… У дверей храма, в толпе, среди пришлых богомольцев, один парень в лаптях и мужицком зипуне всю службу глаз с девушек не спускал, даже лоб перекрестить забывал, на них глядючи. Не по-мужицки мужицкая одежда на этом парне лежала, а забываясь, когда кто его по тесноте ненароком толкал или пред ним становился, заслоняя поповских дочек, он так гневно да властно черными глазами вскидывал, что видевшие только сторонилися, дивясь: ишь-де, сиволапый, каким соколом озирается!..
Кончилась служба. Воевода со своими пришел на паперть. Остановился там, на посох воеводский опираючись, сгреб в кармане пригоршню полушек, стал нищую братию праздника ради оделять, да вдруг встретился глазами с высоким парнем в зипуне, дрогнул и приосанился.
Кабы кто сумел в душу боярина Буревода прозреть, прочел бы там довольные помыслы: «Ишь ведь, пострел, каково вырядился! И мне не сказался, что уж здесь… Ну, видно, и впрямь надо вскорости гостей желанных поджидать. Велю ключарю потайной калитки на ночь не замыкать!»
Возвратился отец Киприан с семьей поздно. Приходилось ему в городе еще кое-какие требы свершать; дети его на соборном дворе у вдовой дьячихи-просвирни в келийке обождали. Звал их отец казначей, протопоп соборный, к себе, пирожка с грибами праздничного откушать, да не захотели сестры, убоявшися расспросов да переговоров. Попадьи да поповны городские им проходу и то не давали: корили за спесь, за неразумие. Как-де было им за бояр не пойти?.. Девичье счастье прозевали, чтоб после век плакаться.
Не хотелось Вере и Надежде их вздорные речи бабьи слушать, не хотелось пересмехов девичьих, взглядов да заигрываний нескромных их братьев и мужей терпеть. Не любили они по гостям да по чужим людям ходить.
Едва в полдень поповские розвальни к погосту подъехали, в воротах переняла их Любовь Касимовна; заждалася она мужа да деток и вволю без них нагоревалася. Пошла она утречком, помолившися, животинку в хлеве да на дворе покормить, глядь – а их псы сторожевые, Орлик да Сокол, в разных концах двора лежат мертвые. С чего им смерть приключилася, кто их извел и почто? Ума приложить не могла попадья и сама не своя ходила, боясь, что недаром такое стряслося.
– Надо нам, поди, лихих гостей ждать! Как сведут у нас Сивку да Буренушку – кто нас прокормит? Как до городу добираться будешь? – сокрушалася мужу мать-попадья.
Нахмурился отец Киприан. Не за лошадь и коровку боялся он… Но вскорости одумался, что на всё, а тем паче на такие дела воля Божья.
– Ну, как быть, – вздохнув, молвил он, – не надо на людей грешить! Как знать, может, Сокол с Орликом какого ни на есть зелья и сами хватили. Достанем других собак, а пока будем сами настороже. Авось Господь помилует… Во всем ведь Его святая воля!
Вошли в избу, потрапезовал отец Киприан с семьей, а после обеда взял заступ, позвал Василько, и пошли они зарыть в землю верных сторожей своих. Мальчик плакал, прощаясь со своими добрыми товарищами, а отец его пожурил: стыдно-де парню из-за псов слезы лить!
А в избе между тем мать, покачивая головой, говорила дочкам своим:
– Ох, ох! Недаром я во сне видела, что тучи, черные-пречерные, над нашим жильем собираются… Быть над нами беде!
– А чему по воле Божией быть, того не миновать, матушка! – отвечали сестры. – Значит, незачем и сокрушаться о том, над чем мы не властны. Только бы самим не грешить, только бы чистыми пред Его престолом предстать! А то – будь что будет, не все ли едино. Земная жизнь недолга, а вечная – в наших руках. Сказано: волос не упадет с головы человека без воли Его! – утешали мать дочери.
– А припомни, как ты нам сны свои рассказывала, – вдруг встрепенулась Надежда. – Не ты ли говорила, что грозные тучи только напугали тебя, а из них великий свет исшел и всех нас осенил?.. Вот, стало, горе-то нам к славе будет.
– Не к земной, так к небесной, – добавила Вера. – По мне, так чем бы скорее Господь на нас оглянулся и в Свои обители призвал, тем радостнее.
Крики, свист, песни, пьяный хохот и резкие задорные звуки гудка прервали речи сестер. Шум этот в последнее время им не в диковину был: как раз против избы отца Киприана и против будущей кладбищенской церкви поселился целовальник. В праздники брага и пьяный мед щедро лились в его притоне, а скоморошные песни и богохульные речи – еще щедрей! Это соседство очень смущало отца Киприана – не столько для себя, как для погоста, ввиду будущего стечения рабочих на построение церкви. А целовальнику только того и нужно было. Известно: чем ближе народ, тем больше трактирщику прибыли!
Но в тот день уж что-то особенно расплясались и распировались в избе и пред воротами целовальника. Зимние сумерки скоро спустились, но лунная ночка была ясная. Полный месяц стоял высоко в небе, среди большущего жемчужного круга, а на земле, одетой в белые снежные саваны, все таинственно сияло и мерцало мертвым холодным блеском.
