По первому же письму отца Анна стала собираться в Петербург, но, на беду, ее задержали болезни сначала одного ребенка, потом другого. Если бы не последние телеграммы Юрия Павловича, она и теперь бы еще не выехала, потому что не знала об опасной болезни отца.
Но теперь, приехав слишком поздно, бедная женщина простить себе не могла промедления.
Вчуже тяжко было видеть, как она убивалась над гробом отца после панихиды. Княгиня Рядская разливалась в слезах, на нее глядя, и все многочисленные знакомые и родственники гораздо более расстроились отчаянием Анюты, нежели смертью самого генерала. Ольга Всеславовна втайне была скандализирована такой несдержанностью, но по наружности была очень расстроена и тронута положением бедной падчерицы. Однако не рискнула при людях явно высказывать ей симпатию, помня слова, вырвавшееся «у этой сумасшедшей», когда ее привели в себя из обморока и мачеха было бросилась к ней с объятиями.
– Уйдите от меня! – закричала Анна. – Я не могу вас видеть, вы убили моего отца!
Хорошо, что в передней были одни лакеи! Но вновь выслушивать такое при многочисленных свидетелях генеральша рисковать не желала.
Притом она была чересчур встревожена: гости, собравшиеся на панихиду, навезли цветов, и «полоумная княгиня» вздумала, с помощью других двух дам, сама украшать ими гроб, и в особенности изголовье… Трудно представить себе, что вынесла Ольга Всеславовна, глядя, как чужие руки роются в складках кисеи, в рюше, под покровом, чуть ли не под самой атласной подушкой… Еще немного – и она могла бы непритворно упасть в обморок.
Генеральша всегда хвалилась, что у нее крепкие нервы, и точно это была правда, однако за эти дни и их крепость, видно, не выдержала, потому что вдова долго не могла в ту ночь заснуть и ей то и дело бог весть что мерещилось… Едва к утру заснула Ольга Всеславовна, да и то ненадолго.
Темная ночь еще стояла над спавшим городом. Мрак и тишина воцарились наконец в успокоившихся меблированных комнатах, где в целой анфиладе пустых покоев крепче и спокойнее всех спал вечным сном генерал Дрейтгорн. Невыразимо торжественно и спокойно рисовалось лицо его среди пестрых цветов, лоснясь в свете нагоревших восковых свечей. Между черными бровями застыла складка, словно он не переставал и теперь озабоченно решать глубокую думу; тонкие губы крепко были сжаты, как и при жизни, когда он принимал твердое, непоколебимое решение.
В самый неподвижный час ночи, когда над усопшим смолкло монотонное чтение Псалтыри и чтец, еле добравшись до ближнего дивана, растянулся на нем и храпел богатырски, Анна Юрьевна видала во сне отца своего, но в совершенно новом виде. Она рассказывала впоследствии, что на нее, против ожидания, как только легла она, истомленная слезами, вдруг снизошло такое полное, ясное спокойствие духа, будто кто снял с души невидимый гнет. Не то чтобы она забыла, что отец ее умер, что его нет в живых, – нет! Она ни на секунду не забывала свершившегося, но оно не казалось более таким тяжким, горьким, непоправимым бедствием. У Анны явилось вдруг не размышление и не вывод из каких-либо умствований, а безотчетное убеждение, что не из чего так убиваться, что в конце концов все равно. Немного раньше или позже – разве в том суть? Отец ее умер, она еще жива, а через каких-нибудь полстолетия – не все ли это равно?.. Оба будут мертвы – и оба будут живы! Да, будут, будут живы!.. Как оба живы и ныне и вовеки. Они не виделись десять лет, отец не успел благословить ее. Но он хотел ее благословить, и благословение на ней пребудет; пребудет, несмотря на продолжение временной разлуки, и любовь дочери и отца – бессмертная любовь, все переживающая, единый вечный союз духа…
И торжественный покой снизошел на Анну в силу этой уверенности, сразу ее осенившей вышним, животворящим светом. Не успела она сомкнуть в сладкой дремоте усталых глаз, как увидала пред собою Юрия Павловича. И, видя, все же помнила, что для земной жизни отец мертв, однако не смущалась этим более. Пусть так, если таков закон предвечный. Пусть так, если земная смерть возрождает к такой неизъяснимо-светлой чистоте и сияющей радости, облеченным в которые явился ей ныне покойный отец.
Он подошел к ней, положил ей на голову руку, и дочь почувствовала, что он о ней молится. Так делывал отец иногда, когда она еще была ребенком, при жизни Анютиной матери. Но тогда девочка не знала, что отец мысленно творил молитву; теперь же она чувствовала это, как чувствовала и знала каждое слово знакомой литании, вторя ей, молясь вместе и заодно с отцом.
Это была такая родная, такая чудная молитва! Каждый звук в ней, каждое слово порождало отрадные чувства – трепетное умиление, радость, светлую надежду. Анна горячо молилась и в то же время недоумевала, как могла забыть эту молитву, как могла столько лет не говорить ее, не помнить ее высокого смысла?
