Они быстро прошли первые комнаты, у дверей последней генеральша поставила подсвечник на ближайший стул и на секунду приостановилась. Их обеих поразил громкий храп чтеца.
– Это дьячок, – успокоительно шепнула генеральша горничной.
Рита едва смогла кивнуть, однако ее утешил здоровый храп живого человека. Не доходя до стола с гробом, горничная остановилась, вся дрожа, завернулась в шерстяной платок и стала отвернувшись, стараясь видеть диван только со спящим на нем псаломщиком.
Нахмурив брови, стиснув зубы до боли, Ольга Всеславовна решительно подошла ко гробу и запустила обе руки под цветы в изголовье. Вот рюш… Вот и атлас подушки… и… и дно! Где же?! Стучавшее как молот сердце вдруг екнуло и замерло. Завещания не было…
«Я, может, забыла? Может, оно с другой стороны!» – подумала Ольга Всеславовна и перешла по левую сторону гроба.
Нет, и здесь нет свертка.
Где же он?.. Кто взял его?!
Вдруг сердце у вдовы замерло, и сама она схватилась за край гроба, чтобы не упасть с ним рядом. Ей показалось, что из-под окоченелых, накрепко сложенных, тяжело осевших рук покойника белеет сквозь прозрачную кисею покрова угол бумаги.
«Вздор! Наваждение!.. Быть не может! Мне померещилось!» – вихрем проносилось в мутившемся сознании.
Озлобленно заставила себя женщина скрепиться и еще раз взглянуть…
Да, она не ошиблась. Белый уголок сложенной бумаги явственно выделялся на черном мундире генерала.
В эту секунду ветер, откуда-то пронесшийся по свечам, расшатал их нагоревшее пламя. Тени пошли танцевать по всей комнате, по гробу, по лицу покойника, и в этих быстрых переливах тьмы и света застывшие черты, казалось, оживились, на губах мелькнула печальная усмешка, дрогнули крепко сомкнутые веки…
Раздирающий душу женский крик пронесся по всему дому.
С отчаянным воплем: «Глаза! Он смотрит!» – генеральша пошатнулась и упала на пол у мужнина гроба.
Это случилось 23 декабря, в седьмом часу утра.
В тот же день рано утром Евгения Гавриловна, жена нотариуса Ивана Феодоровича Лобниченко, поднявшись с петухами, была чрезвычайно занята. Хлопот у нее был «полон рот», по ее собственному определению. Завтра сочельник и день ее ангела – да мало того, что ее! А вместе и Женички, ее семнадцатилетней дочки, баловницы отца с матерью. Было о чем похлопотать!..
Все надо было закупить – и на постный день, и на праздник, и угощение именинное. А в доме – святители!.. Ведь нотариальную контору надо превратить в танцевальную залу, а Иван Феодорович еще и нонешних занятий не уступал!
«Будет с вас, – говорил он, – сочельника и двух первых дней праздника. Чего вам еще?.. А дело не делать – так ведь и потчевать именинных гостей не на что будет!» Что с ним поделаешь… Вот опять, как ни мой, как ни оттирай полов, а грязищи нанесут клиенты на сапогах, это верно! И опять поломоек нанимай. А где их взять-то в самый сочельник? Хорошо, что жена швейцара обещалась помочь да что полотеры знакомые – десять лет на них работают – хоть в самую ночь сочельника согласны прийти натереть.
Лобниченко были семья благочестивая. Новые, модные дельцы Ивана Феодоровича «старозаветным» и «патриархом» называли; он не противился, благо делу его это не вредило, а, напротив, состоял он в большом уважении у честного купечества. Кривых дел Иван Феодорович не любил и поэтому, вероятно, хоть и не нуждался, но и не богател, как другие его сотоварищи. Искони было заведено у Евгении Гавриловны в день ангела батюшку благочинного, ее долголетнего духовника, и всех посетителей постным пирогом угощать, а молодежь на веселье и танцы, в сочельник не подобающие, на первый день праздника звать.
Поневоле приходилось ни свет ни заря накануне именин подыматься и самой хлопотать, да за работой Анисьи и Артемия присмотреть, а потом и с кухаркой Дарьей на Сенной побывать. В этом ветхозаветном доме и прислуга под стать была: жила в семье по десяти да по двадцати лет. Горничная Анисья уж на что шустрая, а и та пятый год доживала; лакей десять лет ворчал, что завтра уйдет, но это завтра никогда в сегодня не превращалось, и никто на его воркотню внимания не обращал, зная за Артемием меланхолию. Лакей был человек исправный и честный, но большой оригинал и пессимист. Он был совершенно уверен и не стеснялся высказывать своего убеждения, что все люди на свете, «акромя нас с барином», полоумные!.. Да по правде сказать, барина-то Артемий лишь на словах исключал, а втайне и его приобщал к «придурковатым»…
