«И чего мечутся, окаянные, прости господи! – ворчал он в то утро, немилосердно натирая суконкой медный подсвечник в чуланчике возле передней при свете керосиновой лампочки с разбитым и печально накренившимся зеленым колпаком. – Спросить: чего мечутся?.. Сказано – поспею, вот и поспею! Впервые, что ль?.. Ишь серебром сама гремит! Достает чуть не с ночи, будто времени для этого во дню не будет. А Анисья с подсвечниками да лампами пристает. Время к свету – а она с освещением лезет! Никакого тебе резону в этом доме не полагается… Одно слово: шальные! А вот сейчас и сам закричит. А там посетители звонить начнут… Эх, житье наше каторжное!..»
Евгения Гавриловна между тем выбрала из комода запасное серебро, белье столовое, сдала все Анисье; подтвердила приказание: как только барин встанет и чай откушает, тут же, не дожидаясь барышниного позднего вставания, бежать в магазин наведаться о Женичкином платье, чтобы его непременно к вечеру доставили. Да чтоб Анисья, не дай бог, не проболталась барышне об ожидающем ее сюрпризе.
В эту минуту на Думе пробило восемь часов, и Евгения Гавриловна еще пуще засуетилась: пора им было с Дарьюшкой на Сенную.
По соседству, в спальне, слышалось шуршание спички и зевки Ивана Феодоровича.
– Вставай, вставай! Давно пора! – закричала ему жена. – И чего свечку зажигаешь? Девятый час, совсем светло!
И в подтверждение своих слов Евгения Гавриловна задула лампу. Серые печальные сумерки за окном пестрели частой снежной сеткой.
– Артемий!.. – раздался хриплый спросонья голос нотариуса. – Прибрано ль в конторе-то?.. Того гляди кто придет. Уж ты, матушка, со своими хлопотами да праздниками только людей с ног сбиваешь! – ворчал он на жену, но вполголоса, чтобы она не расслышала.
Громкий звонок раздался в передней.
– Вот оно, – мрачно буркнул Артемий в чулане, ожесточенно сплевывая в угол.
– Вот оно! – вскричал и хозяин его, заторопившись. – Есть ли кто в конторе? Пришел Петр Савельевич?
– Нет еще. Никто не приходил, – отозвалась жена.
– Ну как же ж так!.. Эх, право, какой этот Петр Савельевич!.. А писари там?
– Никого еще нет. Наши часы впереди… К десяти будут. Надо же о празднике людям тоже позаботиться. Это какой-то оголтелый так рано пришел! – заключила Евгения Гавриловна.
– А ты погляди, милочка, – просил ее супруг. – Если кто порядочный, выдь сама. Скажи, что я тотчас.
– Ну уж кому порядочному в такую рань прийти? Артемий! – выглянула в прихожую барыня. – Скажи, что сейчас барин выйдут.
Но Артемий и сам рассудил, что никто стоящий в такое время не пожалует, а потому и не спешил.
Новый нетерпеливый звонок заставил его, однако, стукнуть подсвечником о стол и пойти отворить.
Приоткрыв дверь, Артемий чуть рта не открыл от изумления и широко распахнул ее. Перед оторопелым лакеем стоял генерал во всей парадной форме, с крестами и звездами, покрывающими едва ли не всю его богатырскую грудь.
– Можно видеть нотариуса? – спросил генерал.
– Можно-с! Пожалуйте-с! Вот контора-с!.. Барин сию минутою.
И растерявшись до того, что совершенно не приметил странного обстоятельства – посетитель был в одном мундире, без верхнего платья в такой мороз, – Артемий опрометью бросился за барином.
– Пожалуйте-с скорее, – зашептал он, – генерал! Важнющий!.. Вошли уж, ожидают!
– Ах, господи! Женичка, мамочка! Выручи, бога ради, выйди! Попроси минуту подождать! – отчаянно взмолился Иван Феодорович.
Евгения Гавриловна, накинув шаль, поспешила в контору. В первой комнате, довольно еще сумрачной в эту раннюю пору, действительно стоял высокий сановитый генерал.
– Извините, ваше превосходительство! – разлетелась к нему г-жа Лобниченко. – Муж сейчас выйдет. Прошу покорно сюда, к нему!.. Вот, не угодно ли присесть в кресло!
Но посетитель не двинулся с места, а только сказал:
– Я говорил господину нотариусу, когда он совершал этот документ, что попрошу сохранить бумагу здесь. Вот она, я сам принес. Прошу передать моей дочери.
Тихий ли, торжественный голос генерала или другое что в нем поразило Евгению Гавриловну, но она почувствовала холодные мурашки вдоль спины и едва нашлась ответить:
– Он сейчас сам…
Генерал кивнул и продолжал стоять среди светлеющей комнаты.
В нескольких шагах от него, на пороге следующей комнаты, стояла так же неподвижно Евгения Гавриловна, глаз не сводила с гостя и, сама не зная почему, дрожмя дрожала.
Так через несколько минут застал их Иван Феодорович. Он спешил как мог, узнав же, кто его клиент, изумился и обрадовался, заспешив еще больше.
– Ах, ваше превосходительство, как я рад!.. Вот! Я был уверен, что вы поправитесь! Слава Богу!.. Прошу покорно, чем могу служить?.. Пожалуйте присесть…
Но генерал не внял и его просьбам, продолжал стоять, где был, и повторил вновь почти дословно свою будто бы заученную речь:
– Я вас просил сохранить этот документ. Я принес его сам… Прошу вас, господин нотариус, лично передать его в руки дочери моей, как только узнаете о моей смерти.
«Батюшки! Что ж это с ним?.. В рассудке ли? Какой странный!» – думал Иван Феодорович.
