– Помилуйте, ваше превосходительство, зачем такие черные мысли?.. Бог даст, теперь скоро совершенно будете здоровы, уж если доктора вам выходить разрешили, – говорил он в то же время.
Генерал молча протянул ему маленький сверток.
«Зачем это он так скомкал бумагу? – изумлялся про себя нотариус, развернув и расправляя знакомое духовное завещание. – Свихнулся, ну право же свихнулся, сердечный! Верно, на мозг бросилось!» А сам продолжал громко:
– Не угодно ли вам написать адрес? Вот мы положим в конверт, запечатаем… – И нотариус все это проделал, искоса поглядывая с возрастающим недоумением на неподвижного генерала. – Вам самим не с руки?.. Так извольте продиктовать мне имя и фамилию вашей дочери.
Иван Феодорович присел бочком на стул своего помощника, обмакнул перо в чернильницу и уставился на генерала Дрейтгорна в ожидании.
Генерал сказал явственно:
– Передать немедленно дочери моей, Анне Юрьевне Борисовой.
Лобниченко написал: «Анне Юрьевне, госпоже Борисовой»; а сам, подняв вновь удивленный взор на раннего посетителя, спросил:
– Как же – немедленно? Прошу прощения, мне послышалось, что вы изволили сначала приказать отдать им… в случае вашей кончины?
Генерал утвердительно наклонил голову и пошел к выходным дверям.
Нотариус бросился было за ним в прихожую, но генерал властно протянул руку назад, как бы воспрещая проводы. Иван Феодорович прирос к месту.
Когда посетитель притворил за собою дверь, нотариус опомнился и закричал:
– Артемий!.. Шинель генералу!
Но когда мрачный лакей вынырнул из темного чулана, генерала уже не было в передней.
Артемий устремился на лестницу, сбежал в швейцарскую – нигде никого.
– Должно, здесь пальто аль шубу оставлял. И сам надел, видно, – решил Артемий. И, почесав в затылке, заключил: – Сказано же, все полоумные!
Лакей было вернулся в свой чулан, да с первых ступеней его окликнул разносчик с газетами.
– Захвати-ко, брат, вам «Новое время»…
– Давай! – протянул за газетой вниз руку Артемий да вдруг, сам не зная с чего, спросил: – Не видал генерала?
– Какого генерала?
– Да вот от нас сейчас вышел.
– Что ты, брат, очумел? – хладнокровно отвечал разносчик. – Нешто генералы в этаку рань бегают по улицам? Это нас только гоняют!
«Чудно!» – почему-то решил Артемий, медленно отсчитывая ступени.
Евгения Гавриловна наконец завершила распоряжения и сборы на Сенную и стояла уже в шубе, окутывая голову платком сверх шляпки, когда явился помощник ее мужа и писаря заскрипели перьями.
– Как же вы так поздно, Петр Савельевич? – слышала жена нотариуса укоризненные замечания Ивана Феодоровича. – Я же вас просил вчера не опаздывать!
– Помилуйте, да нынче вряд ли дело будет, – возражал помощник. – Ведь никого же еще не было?
– А вот и были! Да еще какой важный клиент!.. Генерал Дрейтгорн привозил на хранение свое духовное завещание, что тому два дня я ему делал.
– Что-о? – протянул помощник. – Да ведь, говорили, он вчера скончался.
– Вот еще! Мало ли чего говорили. Сам нынче доставил… Давай сюда!
Артемий подал хозяину внесенную в эту минуту газету.
Иван Феодорович Лобниченко взял ее и, против обыкновения минуя первый лист, сам не зная, чем руководствуясь, прежде всего остановился на обычной веренице черных рамок. Пробежав траурный список, он вздохнул, будто облегченный.
Тут из коридора, уж вся окутанная, вошла Евгения Гавриловна и первым делом, тоже совсем несообразно со своими привычками, наклонилась к газете и спросила:
– И кто умер?
Они и по сию пору оба, муж и жена, не перестают дивиться: что на них тогда напало? Как могла им прийти, казалось бы, такая невозможная, такая дикая мысль?
Но тем не менее факт остается фактом.
– Кто умер? Да многие, матушка. Кому час пришел, тот и помре! – шутливым тоном отвечал ей муж.
«Нарочно», – как он впоследствии сознавался, а совсем не потому, что шутить хотелось.
И говоря это, нотариус медленно оборачивал газету первой страницей вверх, притворно смеющимися глазами засматривая в лицо супруги.
Это когда-то красивое, да и ныне еще миловидное, несмотря на погромы лет и некоторое излишество жиру, лицо было дорого Ивану Феодоровичу, как и во дни его первой молодости. И вдруг это милое, спокойно приветливое лицо на глазах его вытянулось, побледнело, исказилось ужасом и застыло широко открытыми глазами на первых столбцах «Нового времени».
– Что?.. Что такое, мамочка?! Женичка, тебе дурно? – в страхе восклицал нотариус, стараясь обхватить несколько пространную для полного обхвата талию жены поверх салопа. – Петр Савельевич, голубчик, воды!..
Евгения Гавриловна замотала головой и, все еще не находя голоса, могла лишь поднять руку и, уронив указательный палец на объявление во главе газеты, многозначительно постучать по широкой траурной рамке.
Муж ее и любопытно приблизившийся помощник нотариуса прочли одновременно:
