И прочее…
Далее они читать не стали, а поглядели друг на друга вопросительно.
– «Последовавшей вчера»! – выразительно повторила Евгения Гавриловна и, перекрестившись на икону, молитвенно прибавила: – Упокой, Господи, душу раба Твоего!
Перекрестился за ней и Иван Феодорович, поник седой головой в небывалом раздумье.
Через минуту помощник неуверенно проговорил:
– Кого ж это он вместо себя присылал?.. С завещанием-то к вам сюда.
– Кого?! – вскинул на него глаза принципал. – А не знаем! Бог знает!
И тут же, выйдя из конторы в свои комнаты, супруги сговорились не только от своей Женички хранить в тайне это казусное происшествие, но без нужды и вовсе никому о нем не рассказывать. Но ведь шила в мешке не утаишь, да и что уж это за тайна, которую знают трое или четверо?
В тот же день после торжественной панихиды по усопшем нотариус Иван Феодорович Лобниченко, в присутствии официальных свидетелей передав пакет с духовным завещанием генерала Дрейтгорна дочери его, Анне Юрьевне Борисовой, заявил, что имеет на то личное строжайшее приказание покойного.
Ни сама наследница, ни кто другой в этом не увидали ничего особенного.
Однако со свидетелями, подписавшими завещание, и с доктором в особенности пришлось нотариусу иметь объяснение весьма затруднительное. Что мог Лобниченко показать, кроме истины?.. Как ни была она необычайна, но как возразить против очевидности? Факт был неоспорим: завещания они не могли не признать. Благо что оно, таинственно исчезнув из шкатулки покойного, оказалось у официального лица, в сохранности и неприкосновенности. Закон был соблюден, и справедливость восстановлена.
Это главное.
Но что сказала на это вдова, Ольга Всеславовна? Как она приняла появление нового завещания и все невзгоды, для нее сопряженные с ним?
Вначале, когда эта история, очень похожая на святочный вымысел, поразила и заняла всех, до кого дошли странные подробности, генеральша о ней говорить ничего не могла. После обморока, в который бедняжка упала, молясь ночью у гроба своего супруга, она заболела нервной горячкой и шесть недель была между жизнью и смертью. Поправившись, она уехала куда-то – только не за границу, – по-видимому спокойно покорившись своему положению.
Теперь, говорят, она сильно изменилась и в нравственном, и в физическом отношении: притихла, часто болеет, сразу опустилась и постарела… Всё, слышно, разъезжает по монастырям да по храмам с чудотворными иконами и служит панихиды да молебны.
Было 24 декабря. Снег валил хлопьями с утра, а к вечеру приморозило, и луна ярко светила с проясневшего неба, когда мы с мужем вернулись домой, усталые и проголодавшиеся.
Нам приходилось устраивать свое хозяйство наново в городе, где я родилась и провела все свое детство, но который оставила давно и не видала много лет. Мы едва успели поселиться, когда подоспели праздники. Даже в сочельник, кроме разъездов для необходимых праздничных закупок, пришлось нам побывать на нескольких мебельных складах – не экономии ради, а лишь потому, что я обожаю старинные вещи.
Однако, несмотря на усталость, выпало мне еще поработать до позднего обеда; я терпеть не могла беспорядка, и надо было указать самой, куда ставить вновь купленные вещи. Когда двое людей внесли тяжелую старинную кушетку красного дерева на львиных ножках и со львиною головой, свирепо глядевшей из-под мягкого штофного подлокотника, я с минуту колебалась. Вещица была куплена для кабинета мужа, но оригинальный фасон ее, удобные изгибы, всё вплоть до своеобразного рисунка серой обивки, расшитой пестрыми шелками, – мне так понравилось, что я попросила уступить ее мне. Я представляла, как удивительно приятно полежать на ней в часы досуга, в dolce far niente [27], с книгой в руках; помечтать в сумерки, любуясь огоньком в камине, а не то грешным делом и подремать, уютно прислонясь к ловко выгнутой мягкой спинке.
Муж смеялся над моей фантазией.
– Этот прадедовский диван так велик, – уверял он, – что займет всю твою уборную. Да и прежде необходимо сменить обивку: крысы съели всю бахрому!
– И это очень жаль, – отвечала я. – Бахрома и старый штоф на нем прекрасны!.. Деды и бабушки наши понимали истинный комфорт и вкус имели изящный. Я уверена, что эта кушетка вышла из хорошей мастерской. Обивать ее наново я не стану, это было бы святотатством! А просто велю подновить бахрому и кисти.
