Сам Боске называл себя сторонним наблюдателем ее старости; говоря о Марлен, он ничуть не отдавал дань вкусу к сенсационности. Она была женщиной, с которой он говорил по телефону, никакое не священное чудовище, а просто особа, рассказывающая ему о своей жизни и старающаяся обольстить его, как до конца жизни держала себя со всеми мужчинами и женщинами, снедаемая той глубокой жаждой флирта, которая в прежние годы и заставила ее вести любовную жизнь… скажем так, эксцентричного свойства. Но хотя от него, первоклассного писателя, и не ускользнула та капля меда, что припасла для него она, добрая пчела во все дни жизни своей, — он был прежде всего ее другом, другом нехорошего периода жизни, другом, которому звезда доверилась, отбросив весь свой маскарад. Они беседовали бесчисленное количество раз. И далеко не всегда и не во всем соглашались! Характер Марлен хорошо известен теперь… но чувство, что на другом конце провода Ален Боске, позволяло ей лучше познать и саму себя — ведь она знала, что говорит с мужчиной, который понимает ее, не пресмыкаясь перед звездой, как поступало множество других, но и не осуждая ее со всей суровостью. Еще одно общее место — напоминание, что Дитрих была женщиной, имевшей понятие о долге, и Боске, с его талантом выражаться точно, называл ее «женщиной, имевшей понятие о хозяйственном долге». Нам обеим, разумеется, понадобилось некоторое время, чтобы стать подругами. Мы уважали друг друга и проявили обоюдную душевную склонность, в которой не было ни непостоянства, ни извращенности. Так понемножку Марлен начала советоваться с Аленом обо всех деталях окружающей жизни, разные грани которой она открывала для себя в газетах и телепередачах.
Она хотела обо всем знать, словно он мог ответить на любой вопрос — о Жискар д’Эстене, Раймоне Барре, Жаке Шираке, Франсуа Миттеране, Гельмуте Коле, Гельмуте Шмидте, Эрихе Хонеккере и Джордже Буше… Возникал в беседах и Рональд Рейган, а Саддама Хусейна она называла новоявленным Гитлером. Заметим в скобках, как весело бывает наблюдать, с какой стремительностью политические деятели отправляются в полное забвение. Если на нее находил стих, она писала письма кое-кому из этих господ. И ей отвечали. Что до литературы — не отыскать другой актрисы, которая была бы до такой степени без ума от книг и лучше знала бы их. Боске отсоветовал ей читать Саган, научив ее любить Готфрида Бенна и фрагменты из Гюнтера Грасса. По его признанию, он потерпел полное фиаско в этом смысле с Теннесси Уильямсом и Сен-Жоном Персом. Он не забывал, что она была современницей экспрессионизма. Тому, кто следил за ее карьерой, странно будет услышать, что Марлен ненавидела таинственность и двусмысленность! «Магия ее игры» совершенно не действовала на нее саму. Во всяком случае, эта высокого полета гетера, которая была «любовником всех женщин и женщиной всех мужчин», на дух не выносила ни непристойностей, ни скабрезных тем. Она не могла успокоиться, пока не сделает что-нибудь полезное для своих друзей. Здоровье, благополучие, опрятность, гигиена, артериальное давление близких постоянно беспокоили ее. Она любила ясные и определенные жизненные правила: «Любящая женщина обязана уметь готовить». В начале пути она была ангелом аптек, хранителем кухонь… На французском языке предпочитала вести беседы о духовном, на английском же — о бытовых делах. Боске сказал ей однажды: «Английский — это когда у вас протекают краны, а вот французский — для мгновений нежности». Они с Боске попались в сети дружбы, когда ей случилось услышать, как точно он выражается на языке Гете. Ее приводили в ужас недоговоренность и фальшивая романтика. Страсти ее были холодны. Однако благородное достоинство, свойственное ее интонации, плохо скрывало чувство безнадежности ее жизни или, точнее безнадежности оттого, что уже невозможно жить, как прежде! Поймут ли сейчас возбуждение Боске, когда во время встречи в верхах в Париже ей позвонил президент Рейган с предложением прийти засвидетельствовать почтение? А вот что ответила Марлен: «Слишком поздно, Рон». Это напоминает Фонтенеля, знаменитого филолога XVIII века, которого под самый конец жизни (а он умер столетним стариком) одна дама спросила: «Ну что же, мсье Фонтенель, чему посвятите вы ваши последние дни?» А тот ответил ей так: «Я стараюсь тоньше понять французский язык, мадам. Например, никто не улавливает той бездны, что заключается в двух обычнейших словах: „Слишком поздно!“» Дитрих, несомненно, постигла суть этой бездны.