Мы уже говорили, что, с тех пор как ей исполнилось семьдесят пять, она заботилась только о том, чтобы создать свою легенду. Менее известно остервенело-пафосное желание истребить все в ее жизни, что могло повредить этой легенде. Казалось, она забыла обо всем, что не соответствовало идеальному образу, в который ей хотелось уместить свою жизнь, изобразив ее во всех отношениях замечательной. При этом в карьере она скрывала или умалчивала о тех фильмах, в которых снималась до «Голубого ангела», а ведь их было добрых два десятка! Ребенком ее приучили слушаться родителей; за это они шедро ее баловали. Быть может бессознательно следуя этому воспитанному в ней искусству жить, она сторонилась участия в любой общественной деятельности, за свою жизнь привыкнув к подчинению, надеясь обрести последний покой в одиночестве, сне, а потом и в смерти. Ален Боске пытался вызвать ее на откровенность в том, что касалось этих запретных тем. но она и слушать не хотела. «Она не желала даже слышать о падении кайзера, установлении Веймарской республики, о Розе Люксембург, восстании спартакистов, убийстве Ратенау, немыслимой инфляции, голоде». И Боске продолжает: «В ней были значительность, благородство и определенное чувство жертвы».
Что касается меня — ведь я-то знала Марлен только под коней ее жизни, точнее, пятнадцать ее последних лет. Но хотя бытовые вопросы занимали нас больше всего, она очень часто превращала меня в привилегированного свидетеля своих прошлых дней, и тут уж я никак не могу забыть, с какой колоссальной личностью меня свела судьба. Благодаря ей вместе с нею я путешествовала по фантастическим мирам, которые она живописала мне до малейших деталей, подлинных или выдуманных, и которые, пусть я тогда не осознавала этого, возносили меня до горных круч поэзии, таких же недостижимых, как и те вершины, среди коих парил мой муж Ален Боске. Если выпало счастье жить рядом с созданиями столь крупными (а в моей жизни были и другие, не только они), то в час, когда приходит время оглянуться на пройденный путь, понимаешь: жить — стоило. Как сложилась бы жизнь Марлен, не будь изобретен кинематограф? Скорее всего, она стала бы такой же, как Сара Бернар, как Гортензия Шнейдер. Ее триумфальные танцевальные па порхали бы не от кинозала к кинозалу, а от сцены к сцене, что она, кстати, и доказала на последнем витке своей карьеры, когда оставила белое полотно экрана ради прожекторов мюзик-холла. Если она и сегодня женшина-миф, как бы ни открещивалась от этого ярлыка, — я не уверена, что такой славой она обязана фильмам, далеко не все из которых были достойны ее таланта, а не своей чарующей моложавости, продолжавшейся до семидесяти пяти лет и более. Неподражаемым умением петь и танцевать — вот чем она навсегда останется в памяти. И самые прекрасные, самые волнующие ее фотографии, по-моему, сделаны в пору зрелости, это те снимки, где рядом с пометами, которые оставило время, видны и способы не покориться времени — юмор, улыбка, нестерпимо прямой взгляд и внутренняя твердость, отличающая всех, чья жизнь — путь к прекрасному. Многие ли знают, как любила беседовать Марлен, многим ли известно, что и в многочисленных интервью, данных ею за всю жизнь, и в ее собственных заметках она выражалась языком настоящего философа, знатока природы человеческой? Вот почему я и предлагаю вам нечто вроде маленькой антологии ее изречений. Как правило, великим актерам от себя сказать нечего, у них в голове чужие тексты. Но Марлен и не была великой актрисой! Она была великой женщиной. Репутацией она куда больше обязана собственной натуре, нежели таланту. Ведь говорил же Фриц Ланг: «Да не хорошая она актриса. Но все время играет роль. И сама не знает, кто она есть».
«Большую часть жизни я провела среди людей блистательных. Они не похожи на тех, кто живет „как положено“. Они воспламеняют вас перекличкой умов, они не любят возражений — то есть даже их не терпят, — но их фантазия воодушевляет вас, а их воображение тотчас ослепляет. Еще они требуют покорности и благоговейной преданности, как и чувства юмора, и я была счастлива дать им все это, и особенно счастлива быть ими избранной, достойной их внимания, дарованного мне времени и их забот. Вот одна из причин, почему я считаю, что моя жизнь удалась».
«Я одеваюсь ради своего образа. Не для себя. Не для публики. Не ради моды, не для того, чтобы нравиться мужчинам».
«Всем известно, как трудно припомнить первые годы жизни. У всех нас есть впечатления, воспоминания, не имеющие ничего общего с действительностью».
«Я никогда не хотела быть актрисой кино, вечно играть какую-то роль, всегда быть красивой и чтобы мне всегда кто-нибудь наклеивал ресницы. Мне это всегда было невыносимо скучно».
«Большинство женщин стремятся изменить мужчину, и, когда им это удается, он перестает пользоваться у них успехом».
«Я никогда не была тем идеалом, который так настойчиво искал Штернберг. Он всегда был недоволен. Он ставил цели, достичь которых нам никогда не удавалось».
«Гламур — это мой бизнес».