I этому времени по приказанию Екатерины II уже были ованы (февраль 1792 года) и давали подробные показания ны Василий Колокольников и Максим Невзоров. «Они, — ил И. В. Лопухин о Невзорове и Колокольникове, — отправлены за границу в следующем намерении, — что когда они выучат-мии, медицине, натуральной истории и протчего, чтобы по
впадении их в розенкрейцеры тем удобнее могли упражняться по методе и системе оного ордена и быть у нас лаборантами»23. И тот, и другой были масонами низших степеней и явно не принадлежали к так называемому «внутреннему ордену». Интерес к ним императрицы был вызван, очевидно, тем, что оба они были (с 1788 года) пансионерами московских розенкрейцеров и имели неосторожность только что возвратиться из-за границы.
Собственно, за границей к 1792 году находилось трое «братьев»: А.М. Кутузов (он жил в Берлине, где обучался розенкрейцерским премудростям) и уже упомянутые нами В.Я. Колоколь-ников и М.И. Невзоров, которые только что окончили курс в университете города Лейден. Что касается Кутузова, то он не стал искушать судьбу и благоразумно остался в Берлине. В.Я. Коло-кольников и М.И. Невзоров же были арестованы едва ли не на самой границе (в Риге) и уже в марте 1792 года оказались в келье Невского монастыря в Санкт-Петербурге. Можно предположить, что имевшийся в руках следствия материал на них давал повод заключить, что оба они были отправлены за границу не для практических занятий алхимией и магией, а в целях политических, связанных с вовлечением в орден великого князя Павла Петровича. На самом же деле, как это выяснилось позже, сообщение руководителю ордена прусскому министру Вельнеру о великом князе Павле Петровиче и его близком друге князе Н.В. Репнине делал барон Генрих Шредер. Он же вел и переписку с Н.В. Репниным. Однако императрица, не обладая на тот момент нужной информацией, заподозрила Колокольникова и Невзорова. Только этим и можно объяснить очевидную жестокость, проявленную по отношению к этим молодым людям: «все метилось на подозрение связей с тою ближайшею к престолу особою, как я упоминал выше (Павел Петрович. — Б.В.); прочее же было, так сказать, подобрано только для распространения завесы», — отмечал И. В. Лопухин24.
Таков был, можно сказать, лейтмотив начинавшегося дела. В своих записках И.В. Лопухин передает следующий диало1 М.И. Невзорова со следователем Степаном Ивановичем Шеш-ковским. «Невзоров был болен и не мог отвечать. Да и нечего отвечать было, — отмечал И.В. Лопухин, — а Шешковский думал, что он упрямится и таит нечто важное. — Знаешь ли ты, где ты? — говорит ему Шешковский. Невзоров: не знаю. Шешковский: как не знаешь? Ты в Тайной! Невзоров: я не знаю, что такое Тайная. Пожалуй, схватят и Вас, завезут в какой-нибудь стан да скажут, что это Тайная и допрашивать станут... Шешковский: государыня приказала бить тебя четверным поленом, коли не будешь отвечать. Невзоров: не верю, чтоб это приказала государыня, которая написала наказ комиссии о сочинении Уложения». Шешковский бился с ним до утра, после чего вынужден был принести М.И. Невзоро-
ву собственноручную записку Екатерины II, в которой она приказывала ему отвечать на вопросы С. И. Шешковского25.
