Она кивнула и всхлипнула. А мне ничего не оставалось, как подойти к Тае и позволить ей выплакаться, уткнувшись мне в грудь. Я осторожно погладил ее по волосам – она лишь захлюпала носом сильнее, но не дернулась, не отстранилась. Значит, все-таки доверяет, хоть сама и не осознает этого.
Тут же вспомнились слезы другой женщины, которая вот так же прижималась ко мне, пряча лицо у меня на груди, обнимая и прося прощения. Те слезы меня не растрогали, хотя душа обливалась кровью. Нет, не от сочувствия, а от предательства. Предательства я простить не мог.
Это было давно. Почти девять лет назад.
Алина была военкором, ездила по горячим точкам – Сирия, Иран, Осетия, страны Африки. Яркая. Эффектная. Бесстрашная. Не женщина – ураган. Наш роман был длительным, но встречались мы редко: когда мне давали отпуск или когда ей удавалось попасть туда, где мы дислоцировались. Мы собирались пожениться, мечтали о большом доме вот здесь, в сибирской глуши. Я даже начал его перестраивать, когда бывал дома. Дед помогал.
Ей надоело скитаться и хотелось семью; я тоже чувствовал, что пора было заканчивать с войнами. Алина как раз прилетела в Африку, когда я узнал, что умер дед. Я взял отпуск и полетел домой. Мы с ней разминулись. Я даже не знал, что она отправилась в эту командировку. Не должна была. Мы договорились встретиться в Москве.
В Москве, однако, мы не встретились, а вернувшись, я узнал от ребят, что Алину видели в компании нашего командира. Выяснять ничего я не стал – и так все было ясно.
Прошла неделя, мы попали в заварушку, и наш БТР подорвался на мине. Командир погиб, я и еще трое ребят получили ранения. Через две недели Алина приехала ко мне в госпиталь и умоляла простить. Объятия. Слезы. Раскаяние. Эта женщина предала не только меня, но и того человека, с которым мне изменила. Его тело еще не остыло, а она снова «любила» меня. Тогда мне казалось, что из моей души вытравили все чувства. Не осталось ни доверия, ни любви, ни стремлений. Я уволился и вернулся сюда, в Усть-Манскую. Достроил дом, хотя теперь мне некого было в него приводить. Стал охотником. Жил один. Женщин обходил стороной, не считая редких случайных связей в редкие же наезды в Томск.
И жил себе спокойно, почти девять лет жил. Пока на моем пороге не появилась Тая. Тая, которая теперь всхлипывала у меня на плече, вымочив насквозь тонкий свитер. Ее беззащитность и испуганные глаза каждый день выворачивали мою душу наизнанку. Ее слезам я верил.
– Извини за истерику. – Тая пристыженно опустила глаза, а я с ужасом осознал: она не первый раз извиняется за слезы и страшится реакции, будто… будто раньше ей запрещали плакать?
По позвоночнику пробежал холодок, а волосы на затылке встали дыбом. Твою ж мать, что сделали с этой девочкой, что она боится каждого шороха?
– Не нужно извинений, Тая, – как можно мягче проговорил я.
Мне хотелось ее расспросить о многом и понять, почему она так долго – целых семь лет – жила с этим ублюдком. Что держало ее там и не позволяло уйти, а теперь, спустя столько времени, заставило пуститься в бега? Вопросов было множество, но я знал, что ни на один из них Тая не ответит. Она и так сегодня переступила через себя, слегка приоткрыв завесу прошлого. Да черт возьми, ей наверняка стоило немалых усилий прийти сегодня ко мне с этими ее примирительными пирогами. К слову сказать, действительно вкусными.
– Давай я отвезу тебя домой, – предложил я.
Мы спустились на первый этаж, и Тая с опаской выглянула в окно, за которым уже стемнело. Я видел по выражению ее лица, что она колебалась, выбирая между тем, чтобы по привычке отказаться или согласиться.
– Ночью здесь можно и на волка напороться, – сказал я.
– Правда? – Она посмотрела на меня изумленными глазами.
– Правда, – кивнул я. – Машины в нашу сторону почти не ездят, если только из охотников кто, но это бывает не так часто. А от деревни здесь все-таки далековато, три с лишним километра.
– Ты меня специально пугаешь? – изобразив некое подобие улыбки, спросила Тая.
– Нет. По ночам лучше и правда не гулять ни в эту сторону, ни до деревни. Поедем?
Пока мы ехали до ее дома, я чуть было не спросил, не страшно ли Тае ночевать одной в старом доме, но испугался, что она, чего доброго, подумает, будто я ей на что-то намекаю. Хотя я уже предлагал ей пожить у меня. Все-таки дом у меня добротный, со всеми удобствами, даже туалет – внутри. Ей, привыкшей к городской жизни, было бы гораздо комфортнее здесь, чем в старом доме Любаши. Человек, конечно, ко всему привыкает, но, глядя на Таю, я чувствовал, как сердце сжималось от жалости. Я и работу-то ей эту предложил не потому, что мне так уж была необходима помощница. Справлялся же я как-то один все эти девять лет! Но мне искренне захотелось не просто помочь Тае в материальном плане – мне хотелось помочь ей понять, что мир не соткан только из плохих людей. Мне казалось, что сейчас ей нужно именно это. Да и рядом со мной ей будет безопаснее.
Да, Степаныч. Ты девочку три дня знаешь, а уже размяк как юнец безусый.
